Песок в часах стремительно перетекал вниз.
— Но кто тогда⁈
— Нарышкин, конечно, — слабо улыбнулась она. — Я ему даром не нужна, Коле втемяшилось получить имение, остатки денег и, прежде всего, сад. Очень уж хотел он жить в таком красивом садике, сволочь. Я слишком поздно узнала. И то, если б он мне спьяну не позвонил… А я, дурында, сказала, что люблю другого.
— Но он же не природник!
— Зато признанный мастер начертательной магии, — уже тая в воздухе, прошелестела она. — И изучил её всю, включая самые тёмные разделы. Прощайте, господа.
И мы остались в тишине над могилой, поросшей ландышами.
— Что ж, — вздохнул Дубровский, выключая камеру в смартфоне, установленном на штативе. — Доказательством это считается. Но я уязвлен. Нужно доказать его вину на основании переписки.
— То есть, подогнать под ответ, — хмыкнул я.
По мне градом катился пот, маны не осталось ни на чих воробьиный, и появилась мысль пробить новую дырку на ремне. А ведь дед в своём «Наставлении…» предупреждал, что процедура очень затратная. Учту на будущее, и на эксгумацию без Нафани больше не поеду.
Красивее, чем был в роли жениха на собственной свальбе, я вошел в кабинет калужского чиновника, должность которого воспроизвести не возьмусь. Что-то вроде «старший специалист по исправлению прискорбных коллизий, связанных с делопроизводством в сервитуте Калуга». Представленные доказательства, включая письменные и видео заверения отца и полковника Азарова, характеристику с места учебы, копии документов из Чародейского приказа и прочая подобная макулатура всего за полчаса позволили убедить этого властелина судеб в том, что Фёдора Нетина мы с отцом не убивали, что этим самым Фёдором был я, и что в настоящее время я им более не являюсь. Следующие полчаса мы угробили на то, что вот я заплачу штраф — отлично, наличными деньгами, — и сделка купли-продажи автомобиля ЗиС-169 с конструктивными отличиями от заводской модели будет завершена, какое-либо преследование указанного мобиля, представляющего для меня личный сентиментальный интерес, прекратится, и третьи лица, включая находящихся при исполнении служебных обязанностей, прекратят всякое преследование означенного транспортного средства.
Фух. Уладили. Пятьсот денег — это очень много, конечно. Но за рыдван не жалко — и я положил на стол пять стоденьговых монет.
— Официально заявляю, что производство по делу о хищении Фёдором Юрьевым сыном Ромодановским не до конца купленного автомобиля у мещанина Фёдора Иванова Нетина прекращено! — произнес чиновник, выключил камеру, скинул мои монеты в ящик стола и снова включил камеру. — Переходим к следующему вопросу. Господа из Сыскного приказа, прошу!
Открылась дверь приёмной, вошли трое: один со скучной внешностью непьющего сельского учителя, и два нерассуждающих мордоворота. За ними бесшумно просочился Есугэй. Очки он снял, и нехорошо прищуренными глазами оценивал ситуацию.
— Господин Ромодановский, — таким же серым, как весь он сам, голосом начал «учитель». — Вы арестованы для разбирательства по делу о нанесении ущерба в особо крупном размере Управлению милиции города Таруса. Соблаговолите не оказывать сопротивления.
— Евгений Фёдорович, — спокойно произнес я. — Отправляйтесь в дом отца моего и, будьте так добры, передайте, чтобы, пока тянется это разбирательство, на пушечный выстрел не подпускал ко мне никого из рода Курбских, Ипполита Матвеевича же — в особенности.
Есугэй коротко кивнул и так же бесшумно вышел.
— Господа, склоняюсь перед законом. Я в вашем распоряжении.
Глава 14
Как повернуть крокодила под прямым углом
В своё время мне достало ума спросить у отца, уместно ли при общении со служивыми людьми включать на полную аристократический гонор. Князь просиял, похвалил за исключительно правильный вопрос и пояснил, что «включать на полную» его просто-таки необходимо, если только ты не вызван пред светлы очи самого Государя либо царевичей. Там — смирение паче гордыни. С Рюриковичами держаться без заносчивости, но с достоинством. Остальных предписывалось размазывать взглядом по полу, низводя до уровня ниже плинтуса. И только так, иначе не поймут. И, что самое главное, «свои» же, то есть, другие аристократы, не поймут, сочтут запредельно слабым и начнут делать нервы и просто рвать на куски, что недопустимо.
Так что, едва меня отконвоировали в соседнюю комнату и закрыли дверь, я хозяйской походкой прошествовал к столу, попутно отмечая, что обе камеры включены и видеозапись ведётся. На столе очень кстати лежала книга — Судебник Государя Иоанна IV Васильевича Грозного, так что, с размаху возложив на него десницу и глядя при этом в объектив камеры, я чётко провозгласил: