— Вынужден огорчить: уже ничего, поскольку вы умудрились умереть совершенно самостоятельно, а покойников в Государстве Российском судить и, тем более, казнить как-то не принято. Так что… сейчас отпустим вас, оставим в покое, и умрёте насовсем. Но — мне не надо, себе самому — ответьте напоследок: вы, вообще, зачем жили-то? — и, сделав рукой сложный жест, отвернулся и вышел.
С последним отчаянным стоном бессмысленный Рикович умер окончательно. Я закурил на крыльце.
— Отряд, слушай мою команду, — ко мне присоединилась Мария. — Школяр Огнева и младший аспирант Дубровский проводят в доме обыск, с целью обнаружения и изъятия вещей и документов, могущих представлять интерес для нашей службы. Школяр Курбский, вас прошу вызвать сюда местного пристава. Волонтёр Рукоприкладский осуществляет боевое охранение — так, на всякий случай. Выполнять.
Есугэй посмотрел на меня вопросительно: выполнять чьи-либо приказы, кроме моих, он явно не был настроен. Я утверждающе кивнул.
— Что, погано на душе? — участливо спросила Маша.
— Он даже солонку не передал, — вздохнул я. — Иметь миллионы возможностей — и сделать лишь трогательный сундук со сказками, да и то ущербный…
— Не поняла, какую солонку?
— А, это притча такая. Жил-был некий человек, ну, прожил долгую жизнь, да и умер. И там, на небесах, спрашивает у Бога: «Слушай, а зачем я жил-то, а? В чём был смысл моей жизни?» И Бог ему отвечает: «Помнишь, в семьдесят пятом году ты, весь такой молодой и подающий надежды, ехал на поезде в Орск на практику?» — «Помню». — «И в вагоне-харчевне сидел за одним столиком с потрясающе красивой лаэгрим, да?» — «Да…» — «Она ещё попросила тебя передать ей солонку, и ты передал». — «Помню, помню!» — «Ну, вот, собственно, в этом…».
— Сколько раз смотрю на тебя, столько поражаюсь. То дурак дураком, а то такая мудрость прошибает, что девчонкой себя чувствую.
— А это потому что я и то, и другое одновременно. Я такой же попаданец, как этот несчастный. И было мне в прежней жизни почти семьдесят. А здесь — восемнадцать, и дурь молодецкая голову сносит с плеч постоянно.
— Так вот откуда «богатый жизненный опыт»! А почему ты сейчас мне это рассказал?
— Потому что ты — мой командир.
Сундук со сказками в процессе обыска порывался опять смыться, но Дубровский, чертыхнушись, активировал артефакт со стазисом, и присмиревшее чудо техники было помещено в специальный непроницаемый контейнер, который Макс тащил в рюкзаке. Попрощавшись с деловитыми милиционерами, дружной гурьбой пошли к машине, до которой было версты две.
— Наслаждаемся последними погожими деньками, — прокомментировала Аня. — Уже послезавтра дождь со снегом.
Вместительная штука «Урса»: спереди — я и Дубровский, сзади — обе женщины и Макс, на третьем ряду, поднятом из багажника, с грехом пополам разместился Рукоприкладский. Где ехала снова ставшая невидимкой домовая, того не ведаю.
— Сундук, небось, в Слободу отправим? — спросил я.
— Ты что! Наши научники за такое весь отдел заживо сожрут! — рассмеялась аспирант Дубровская.
— А Светлана Сильвестровна будет заботливо поливать нас соусом, чтобы им жралось повеселее, — согласился Володя.
И напряжение, и печаль понемногу отпускали, с шутками и подначками мы возвращались в Песчаный замок.
— Фёдор, остановись, — вдруг сказала Дубровская севшим голосом, и я послушно выполнил команду. — Ох ты ж… Так. Тихо-тихо, вперед. Направо есть поворот?
— Грунтовка, скоро совсем.
— Нам, кажется, туда, — побледневшая Мария схватилась за виски, обеспокоенный Володя обернулся к жене. — Да. точно туда, и теперь быстро. Я чувствую даже не страх, а безграничный ужас. Отряд, к бою! Похоже, там кого-то приносят в жертву!
В маленькой комнате отдыха, предусмотрительно запертой изнутри на зачарованный ключ — попытавшегося войти ждёт, для начала, недельная мигрень — Светлана Сильвестровна Серебряная с привычной грустью смотрела на себя в зеркало. На себя — настоящую. Не на иссохшую паучиху — это примитивный морок, не на здоровенную угрюмую бабищу — это маска, приросшая намертво, и одновременно — её персональные вериги. На всё ещё красивую тонкую, хрупкую женщину средних лет с большими печальными глазами. Раз в неделю, не чаще — маску долго снимать и ещё труднее надевать обратно — позволяла она короткие встречи с собой. Встречи мучительные, потому что быть собой нельзя, никак нельзя. Но необходимые — потому что не быть собой тоже нельзя…