— Как? Очень просто — как премию. Выписывали премию — ну, а на нее и покупали рыбу.
— Да будет вам известно, что мне сегодня на квартиру канистру спирта принесли. Взятку!..
— Кто же это?
— Не знаю. Кто-то из «толкачей», должно быть. Гоните их прочь!.. Вы никого не видели сегодня с канистрой?
— Как же — видел. Солидный такой мужчина ходил по коридору и все спрашивал: где главный инженер? Именно главного инженера искал.
Григоренко задумался: «Солидный мужчина, а домой принес канистру молодой человек. Неужели Иринка что-то напутала?»
Комашко, оказывается, еще был на работе: проверял, как обеспечена материалами на строительстве вторая смена. Разыскав его по телефону, Григоренко попросил зайти.
— К вам сегодня утром приходил представительный мужчина с канистрой? — спросил Сергей Сергеевич, едва Комашко переступил порог.
— Нет, что-то не припомню... — ответил тот.
— Прошу все-таки вспомнить.
Комашко задумался, подошел к окну.
— Нет. Не помню, — повернул он голову к Григоренко. — Никого не было.
— Что-то не так, — встал Григоренко. — Ведь есть люди, которые видели этого человека с канистрой и подтвердят, что он был у вас в кабинете.
— Сергей Сергеевич, с какой стати этот допрос? — поднял недоуменно глаза Комашко. — Я ничего не понимаю. Кто приходил? С какой канистрой? Не забывайте, что нам и дальше вдвоем руководить комбинатом. А вы позволяете себе такое...
— Я тоже часто думаю именно об этом — как нам вместе работать? Прежде всего мне необходима уверенность в честном отношении ко мне с вашей стороны. Но вы не хотите признаться даже в очевидном...
— У вас скверное настроение. Я лучше пойду.
— Идите.
Григоренко нервно заходил по кабинету. Потом снял трубку, набрал номер телефона Громова и все рассказал ему. После разговора с секретарем горкома у Сергея Сергеевича было почему-то такое чувство, что Громов ему не поверил.
На следующее утро Григоренко отправил спирт с шофером в медпункт.
Остап Белошапка с раннего утра на мойке. Сегодня решается ее судьба: что покажет пробный пуск? Пойдет ли? Будет ли хорошо отмывать отходы?
Вот уже собрались почти все руководящие работники комбината. Только Григоренко почему-то задерживается.
Комашко расхаживает вдоль длинного корыта мойки и о чем-то сосредоточенно думает. Остапу хочется подойти к нему и спросить: верит ли главный инженер в то, что все будет в порядке, что вся эта огромная груда гранитных отходов превратится в щебень? Но он не решается. Как подойдешь, когда Комашко так зло посматривает на него. С той поры, как Остап стал работать прорабом, Комашко постоянно бранит его...
Наконец пришел Григоренко. Лицо строгое, озабоченное.
«Директор тоже волнуется, — отметил про себя Остап. — Оно и понятно: в случае неудачи — с него три ставки вычтут... Да разве дело в этом! Погорит, как швед, наш директор!.. С меня ведь что возьмешь? Хотя главный виновник я! Это я убедил директора, убедил настолько, что он самолично принял решение строить мойку... Ну, лежали миллионы кубометров отходов многие годы — полежали бы и еще! Не испарились бы! А теперь...»
Заработали электромоторы, побежали ленты транспортеров, загудела мощная помпа. Самосвал высыпает в бункер гранотходы. Однако они никак не идут на транспортер. Приходится толкать их лопатой, ломом. Потом приспособили для этого пожарный багор. Наконец отходы попадают в корыто, и мойка выдает первые килограммы мелкого щебня.
Остап взял полную горсть камешков и почему-то понюхал их. Странно — они пахли хлебом. Или ему показалось? Нет, нет — действительно. Такой запах нельзя забыть. Он помнит его с детских лет. Он ничего не ел несколько дней, перед тем как попасть в детдом. Тогда-то одна женщина и дала ему ломтик черного ржаного хлеба. Запах этого хлеба навсегда остался в памяти Остапа. Теперь эти камешки тоже пахнут ржаным хлебом. Удивительно!..
— Что, Остап, доволен? — спросил Григоренко.
— Конечно, доволен и очень рад.
— Еще рано радоваться, — сказал Комашко.
— Это почему же? — спросил Остап.
— Вот принесут анализ из лаборатории — увидите почему, — ответил Комашко и отошел в сторону.
Стали ждать. Курили, разговаривали обо всем, только не о мойке. Неожиданно к Остапу подошла Зоя. Протянула руку:
— Поздравляю тебя, Остап. С победой!
— Благодарю, — смутился Остап, пожимая дрогнувшую в его ладони руку. — Но, пожалуй, с поздравлениями действительно надо повременить. Что-то твой благоверный недоволен.
— Ты не обращай на него внимания, Остап. Он такой...
Зоя хотела что-то добавить, но заметила мужа, который подходил к ним. Комашко улыбнулся, прищурив глаза.
— Значит, ты тоже пришла? Это хорошо, что так интересуешься нашим производством. Нравится тебе?
— Да. Нравится. Только вот Белошапка говорит, что ты вроде чем-то недоволен.
— Разве дело в том, доволен я или нет?.. Ну, вот и анализы уже несут.
На бумажке было написано, что щебень не отвечает государственным стандартам. Загрязнен больше допустимой нормы.
Григоренко подержал бумажку в руке, просмотрел ряды цифр. Раз, другой... Потом молча отдал Белошапке. Остап сразу не мог сообразить, что означают проценты, написанные чернилами. Когда понял, то почувствовал, как ледяной холодок пробежал по спине. Все! Конец всему! Такой загрязненный щебень никто не возьмет. Да и не позволят его продавать... Значит, провал! Полный провал. Как сейчас злорадствует Комашко! Что скажут товарищи?
Остап безнадежно махнул рукой и протянул злосчастный листок Михаилу Петровичу Боровику. Тот только взглянул на него и передал дальше...
Тягостное молчание нарушил Григоренко.
— Так в чем же причина неудачи? А? — он обращался не к Остапу, а к Комашко. — Чуть-чуть не дотягиваем до стандарта... Где же ошибка? В чем мы просчитались?
Все смотрели на директора и главного инженера. Остап чувствовал, как пылают его щеки, ведь это он — зачинщик, значит, и виновник всего. Как он был благодарен сейчас Григоренко за громко произнесенное «мы просчитались». Значит, директор все еще верит в идею, верит в него, Белошапку, и вину за неудачу возлагает не только на него одного, а на всех. Даже на главного инженера.
Под пронизывающим взглядом черных глаз Григоренко Комашко почувствовал себя неуютно. Но в душе злорадствовал: «Ага! Кто предупреждал, что ничего не выйдет? Разве не я? Кому поверили — этому молокососу-уголовнику? А мне, инженеру, нет? Так вот и получили!.. На бобах остались! Сами теперь расхлебывайте!..» Но высказать свои мысли вслух он, конечно, не мог. Боялся. Да и морального права не имел: как бы там ни было, а главный инженер тоже ответствен за неудачу! Комашко давно понял, что идея Белошапки стоит внимания. Но поскольку эта идея не его, главного инженера, а какого-то прораба, бывшего уголовника, он не стал подсказывать тех мелочей, от которых, он это хорошо знал, зависел успех. Нужно было только поставить грохот вместо корыта. И еще, пожалуй, надо бы установить в бункере вибратор. Вот и все... Но стоит ли говорить? Что он будет от этого иметь? Лавры все равно достанутся одному Белошапке.
Комашко стоял в задумчивости, а все с надеждой смотрели на него. Кто же, как не он, досконально знает и технику и технологию?..
Да, ему многое ведомо. И главное — он великолепно представляет, как исправить недочеты мойки. Вот только — говорить ли? Если скажет, значит, поддержит тем самым ненавистного Белошапку...
Но тут мысли Комашко приняли иной оборот. Ну, а если он сейчас не подскажет, что нужен грохот и вибратор, разве мойку тогда забракуют? Не получится ли так, что сам Белошапка, или Григоренко, или кто-либо другой предложит поставить грохот, додумается, что нужен вибратор... И тогда? Тогда он, Комашко, останется вовсе ни при чем...