Значит, если сейчас, при всех сказать, в чем ошибка Белошапки, и внести свои предложения об улучшении мойки, то есть шанс стать соавтором Белошапки... Соавтор — это уже звучит солидно!.. Кто тогда сможет упрекнуть его, Комашко, в том, что он выступал против мойки? Никто...
— Так что же вы думаете, товарищ Комашко? — нарушил Григоренко затянувшееся молчание.
Комашко откашлялся и ответил:
— Сама идея промывки отходов, безусловно, ценная... Но соответствующего технического решения она не получила. Малогабаритное корыто, неизмельченная масса, недостаточное количество промывной воды...
— Какие же ваши предложения?
Комашко самодовольно улыбнулся: его просят! Ждут его предложения! Ну, теперь можно сказать. И не одному директору, а всем, кто здесь собрался. После этого никто не сможет упрекнуть Комашко в том, что он «затирал» Белошапку, «подставлял ножку», «не давал ходу»! Нет, он, главный инженер Комашко, не такой, чтобы мстить бывшему поклоннику своей жены! Он заботится прежде всего о производстве, о рационализаторах и новаторах! Да он и сам — рационализатор и новатор!..
— Сергей Сергеевич, думаю, что дело пойдет. Но над мойкой надо еще серьезно поработать. В ней недостает нескольких очень важных звеньев...
— Каких именно?
— Я, как инженер, могу внести технически грамотные, научно обоснованные предложения. Но для этого мне нужно иметь согласие товарища Белошапки, как человека, подавшего идею... Кроме того, мне потребуется время для размышлений, расчетов, для переоборудования мойки, наконец... Работа большая и ответственная. Думаю, за неделю или две я все, что необходимо, сделаю и налажу технологический процесс. Но, конечно, я... как... как...
Все напряженно смотрели на Комашко. Неужели он действительно знает что-то такое, что поможет доработать мойку? Неужели через неделю-другую она станет давать чистый, первосортный щебень?
— Ну, что — «как»? Что? — не выдержал Григоренко.
— ...как соавтор усовершенствования, — не моргнув глазом произнес Комашко, — я прошу вашей письменной санкции на переоборудование мойки в связи с тем, что она в таком виде не может давать кондиционную продукцию. Прошу также распоряжения о временной передаче моих прямых обязанностей кому-нибудь из инженеров, чтобы я имел возможность творчески поработать вместе с товарищем Белошапкой над усовершенствованием мойки.
Он замолчал, переводя дух, и победоносно взглянул на Остапа.
«Ну, мальчишка, хочешь ты или не хочешь, а теперь будешь вынужден поступиться авторским приоритетом в мою пользу! И еще посмотрим — кто будет считаться настоящим автором! Ведь у тебя дело не пошло!..»
Конечно, это он только подумал, но сказанное им недвусмысленно утверждало: если мойка пойдет, то только благодаря ему, Комашко...
В глубине души главный инженер все же побаивался, что и Белошапка и Григоренко отклонят его предложение. Не о рационализаторском усовершенствовании, нет! О соавторстве... Но Остап Белошапка шагнул к Комашко и протянул руку. Лицо его светилось искренней радостью.
— Неужели правда, Арнольд Иванович? Значит, можно наладить? — спросил он, пожимая главному инженеру руку. — Если так, я согласен работать с вами день и ночь!
— Да, это возможно! Мы ее наладим, — сказал Комашко, стараясь быть спокойным. «Против соавторства не возражает», — удовлетворенно отметил он про себя.
Слова «возможно» и «мы» главный инженер произнес с нажимом, лишний раз подчеркивая, что мойка станет работать только при его, Комашко, помощи.
Но, кажется, никто: ни Григоренко, ни Белошапка, ни остальные присутствующие не придали этому никакого значения. Все вдруг облегченно вздохнули: мойка будет работать! Значит, будет давать ежемесячно тысячи кубов мелкого щебня!
— Что вам еще нужно? — спросил Григоренко и добавил:— Санкцию я даю, и время для работы у вас будет!
— Прежде всего надо найти грохот, — ответил Комашко, — и привезти его сюда. Нужен еще вибратор. Но это не проблема — вибраторы у нас есть. Над остальным я еще подумаю. Что понадобится — скажу...
— Хорошо. Работайте... Двух недель вам хватит?
— Постараюсь!..
У Любы Зинченко работа валится из рук. Вот уже третий раз перепечатывает телеграмму в главк, и все с ошибками.
«За девчонку меня считает, за маленькую, тихую девчоночку, и не знает, что стал для меня дорогим. Сколько ребят назначают свидание, но ни об одном из них мне и думать не хочется... Когда же это началось? Не с первого ли дня, когда увидела Сергея Сергеевича?.. Что-то в нем есть такое особенное, что можно почувствовать, но нельзя объяснить... Конечно, он намного старше, и я ему не пара. Да и смотрит он на меня только как на сотрудницу...»
Люба заложила в машинку новый лист бумаги и только тут заметила Оксану Васильевну, направляющуюся в кабинет Григоренко.
— Сейчас нельзя! — сказала ей Люба. — Директор велел никого не пускать.
— Никого? — удивилась Оксана Васильевна. — У него кто-нибудь из высокого начальства?
— Нет, один.
— Значит, можно. У меня важные дела.
«Знаем, какие у тебя дела», — мысленно ответила ей Люба, а вслух сказала:
— Так приказал директор.
Оксана Васильевна дольше, чем обычно, посмотрела на Любу. В этом взгляде не было ни гнева, ни вызова, ни осуждения. Было лишь простое человеческое любопытство. Как все странно: еще сегодня Люба казалась ей милой, приятной девчушкой. Неважно, что скуластенькая. В этом было даже что-то привлекательное, что делало девушку более женственной, симпатичной. Почему же сейчас...
— Думаю, это приказание меня не касается,— произнесла Оксана Васильевна. В ее голосе зазвучали нотки раздражения. — Я — по работе!.. — И открыла дверь.
Люба вспыхнула, но ничего не ответила. Как ей хотелось, чтобы Сергей Сергеевич выдворил сейчас Оксану из кабинета, сделал бы ей замечание или хотя бы вышел и сказал: «Люба, я же приказывал никого ко мне не пускать!» Даже это было бы чувствительным ударом по самолюбию заносчивой красавицы!..
Но ничего подобного не произошло.
Угрюмо чернел холодный дерматин на дверях директорского кабинета. В приемную оттуда не доносилось ни звука.
Глава десятая
Три дня назад Соловушкину позвонил по телефону Комашко и сообщил, что мойку усовершенствуют и скоро она будет давать щебень.
Этот звонок для Соловушкина был как гром среди ясного неба.
— Немедленно высылайте чертежи! — закричал он в трубку.— Хотя нет — лучше командируйте кого-нибудь. Пусть срочно привезет!..
Соловушкин заметался по кабинету. Если бы здесь был Комашко, устроил бы ему разнос по первое число. По телефону — совсем не то, да и услышать кто-нибудь может.
«Ну и дурак этот Комашко — сам же доказывал, что все это пустая затея. Уверил меня, что государственные деньги без толку на ветер пускают. А теперь, видите ли: «Я усовершенствовал, мойка пойдет». Дурак!..»
Над головой Соловушкина снова нависли черные тучи. Ведь лично он, а не кто другой убедил начальство, что мойку строить не следует. Ничего, мол, из этого не выйдет. Напрасные траты... Как же теперь быть? Назад пятиться? Выкручиваться?.. Тогда, на комбинате, против мойки, как и он, были Комашко, главный механик Гамза, начальник цеха Драч. Да, эти трое сбили его с толку...
Сначала Соловушкин решил подготовить приказ о волоките с рацпредложением Белошапки, влепить выговор Комашко, Гамзе и Драчу. Но, подумав, не стал этого делать: такой приказ может навлечь и на него беду. Нет, надо искать другое решение... И оно, пожалуй, есть: рацпредложение Белошапки было несовершенное, бесперспективное, поэтому его дорабатывает и дотягивает главный инженер Комашко. Когда же недостатки будут устранены, он, Соловушкин, должен сразу поддержать Белошапку и его идею, размножить чертежи и разослать их по всем комбинатам: перенимайте, дескать, передовой опыт, стройте и у себя такие же мойки.