- Нет, - покачала головой Алина. – стараюсь совсем не пить.
- Почему?
- Только по особым случаям. Моя мать пила. Сильно. Настолько, что переставала быть похожей на человека.
- Боишься стать как она?
Алина опустила взгляд в бокал, наблюдая как подрагивает темно-вишневая поверхность.
- Я не стану, как она.
- Не сомневаюсь, - кивнул Рохо. – Ты сильная, хоть и бешеная.
- Спасибо, - иронично усмехнулась Алина. От комплимента на душе почему-то стало тоскливо. В глубине души она сама в это не верила. Старалась стать сильной, тянулась к лучшей жизни. Из страха. Она помнила, как убегала на улицу в те дни, когда мать уходила в запой. Соседи жалели и подкармливали угрюмую чумазую белобрысую доходяжку. А за спиной слышалось, что яблоко от яблони падает недалеко, что толку с Алины не получится. Это же звучало и от сотрудников детского дома. «Гены пальцем не выдавишь.»
Алина готова была сломать себе эти самые пальцы, если б это помогло задавить в себе дефектную наследственность.
- Она не заботилась о тебе?
- Когда не пила, заботилась. Пыталась.
- Может она не совсем пропащая была?
- Не знаю. Ей пригрозили, что отберут меня, если она не перестанет.
- Не перестала?
Перед глазами снова стояли те воспоминания. День, когда ее, рыдающую, выволокли из грязной квартиры работники службы опеки. А мать даже не проснулась. Не заметила. Потом были недели в детской больнице, затем детский дом, встретивший шестилетнюю Алину коридорами, пропитавшимися одиночеством. Мать ни разу не пришла навестить.
Рохо коснулся ее плеча, и Алина вздрогнула.
- Понятно. Между тобой и бутылкой она выбрала пить.
Алина крутила в пальцах бокал. Глаза жгло, но они были сухими. Все слезы о матери Алина пролила в первые годы в детском дома. Осталась только горечь, да законопаченная в глубины души боль. Обида. Старая, прогорклая, как масло, на котором в интернате готовили еду.
- А твой отец?
- Я не знаю, кто он.
В комнате повисла тишина. Каждый думал о своем. Алина всю жизнь провела на краю пропасти. В нее были сброшены детские воспоминания, пролитые и запечатанные в вакуум слезы, тоска по матери и по дому, многолетние терзания на тему, что же не так с Алиной, из-за чего ее бросили. С годами она укрепила край, надстроила там «мостки», чтоб было удобнее заглянуть в глубину и увидеть, все это до сих пор там. Эта пропасть навсегда с ней.
Бокал в руках незаметно опустел, оставив розоватую точку на донышке.
- Я своего отца тоже рано потерял, - сказал вдруг Рохо, и Алина вздрогнула от неожиданности. – И всегда спрашивал себя, почему так вышло? И не находил ответа. Мои старшие братья помнят его. Им повезло. Он не учил меня охотиться, затачивать клинки, свежевать туши, рыбачить. Быть мужчиной, добытчиком меня учили братья и другие охотники деревни.
Голос его звучал совсем не так, как она привыкла. Может, выпитое вино растворило маску, мешавшую ему говорить. Смылась насмешливость и сарказм. Осталась только чистая суть. Его суть. Теперь Алина видела его настоящего. Открытого. Впервые за два месяца их общения он пустил ее ближе.
- А мама?
- Мама у меня замечательная, - растекся в благоговейной улыбке Рохо. Впервые. И перед Алиной теперь сидел не грозный «викинг», способный расколоть череп погонщику о клетку одним щелчком, а двухметровый ласковый мальчишка. – Я до сих пор удивляюсь, как она не прибила меня за все мои проделки в детстве.
- Ты был сложным ребенком?
- Я был настоящим проклятьем. Пытался доказать братьям, матери и всем вокруг, что я чего-то стою. А на деле – просто тиранил всех вокруг.
Алина почти не глядя налила себе еще вина.
- Знакомо, - рассмеялась Алина.
- Да, не может быть. – прищурился Рохо. - Уж ты-то явно была подарочком, правильной девочкой. Нарядное платьице и светлые косички?
- Угу… Драные джинсы и зеленые волосы. Вокруг меня все на стены лезли.
- Что такое джинсы?
- Штаны такие.
- Как мужские? – не понял Рохо и даже мясо перестал жевать.
- Да.
- А женской одежды у тебя в твоем приюте не было?
- В платье не удобно лазать по чердакам. А однажды мы забрались в э-э-э… лавку одного торговца. Там нас и поймали.