— Да, очевидно, она с тобой рассчиталась за июньский розыгрыш. Ирина —девка крутая, ей даже палец в рот не клади.
— Боюсь, тут дело не только в июньском розыгрыше. Хотя, конечно, не без этого. Не-ет, я сразу понял: ведьму взяли в ГРАС.
— Ладно, успокойся. Пошли работать.
Большаков ещё что-то недовольно бормотал про волжских колдунов, когда они заходили в здание. Поднимаясь по лестнице, они встретились с Ириной и преувеличенно бодрым тоном её приветствовали. Проходя мимо насторожившегося Ильи, Рубцова лукаво посмотрела на него голубыми глазами и шепнула: «Привет, Фома!»
Взгляд у неё был престервознейший.
К ужасу Ильи, Борисов поручил им с Рубцовой заняться разгадкой последних нерасшифрованных файлов Братства. Очевидно, после командировки в Саратов стажерка стала пользоваться его безграничным доверием. И симпатией. Он то и дело вызывал Ирину к себе анализировать разные куски уже переведенных текстов. В общем, стажерка была нарасхват. Скоро майор своими заданиями заморочил ей голову окончательно, и она попросила позволить ей сосредоточиться на чем-то одном.
Борисов выбрал доработку уже расшифрованных файлов и отправил её работать в библиотеку. Так что Илья на какое-то время вздохнул облегченно. По двум причинам. Во-первых, он получил возможность спокойно доиграть свою игру. А во-вторых, он всерьез начал побаиваться Ирину после той шутки, которую она с ним сыграла. ещё один день закончился сравнительно спокойно.
А ночью Большакову приснился сон.
Будто они вдвоем с Ириной живут в каком-то незнакомом заброшенном доме, причем по причине его заброшенности не столько живут, сколько обживают его. Притулившийся на склоне горы старый домик с полуразваленным крыльцом был плотно окружен деревьями. Из полутемных сеней они попадали сразу в главную и единственную жилую комнату. Вторая, в которую можно было проникнуть только через две расположенных на разных уровнях захламленных кладовки, была завалена всякими вещами, большей частью им не нужными. На стене в этой самой труднодоступной комнате висела фотография прежнего хозяина дома — большого красивого бородатого мужчины. Человек давно умер, умер не своей смертью. Он был то ли художником, то ли скульптором —в общем, человеком творческим. Дом словно хранил его дух до их прихода, был полон плодами его трудов, сам нес на себе отпечаток личности покойного хозяина.
В крышу дома, являвшуюся одновременно потолком главной комнаты, был врублен стеклянный фонарь, который ловил и направлял вниз своими наклонными стеклами лучи рассветного солнца. На полках вдоль стен, на многочисленных антресолях были расставлены запылившиеся и потускневшие от времени скульптуры, большие и маленькие, из дерева, глины и совсем неизвестных Илье материалов. Часто попадались автопортреты хозяина — всегда со скрещенными на груди руками или в какой-то иной «закрытой» позе, словно скульптор приказал своим творениям сохранить тайну его души.
Илье было неуютно в этом доме, он чувствовал себя пришельцем, временщиком, интервентом. Ирина, наоборот, принялась хлопотливо осваивать территорию, велела ему натаскать воды (водопровода в доме не было и в помине), протерла стол и стала сметать пыль со статуэток, освежая чужие творения и чужое жилище и словно придавая им какой-то новый, свой смысл.
Они приготовили еду на костре у дома, поели, а потом Ирина выбрала несколько статуй, красиво расставила их по комнате и устроила ему небольшую лекцию об искусстве. Позже, после пробуждения, Илья не смог вспомнить ни слова, но в его душе очень долго оставалось странное ощущение, как обыкновенный плохо обструганный кусок бревна, которому л ишь кое-где прорезанные борозды придавали сходство с человеческой фигурой, вдруг переставал быть для него чужим, становился осмысленными понятным. Он удивился Ирининому умению перевести этот непостижимый язык художественных образов на язык вполне понятных слов. Она вдруг предстала перед ним в каком-то новом качестве — Илья почувствовал, что на время ему предстоит превратиться в её ученика, побыть ведомым. Впечатление, что она обладает неким знанием, которому он ещё только должен научиться, долго не покидало его.
Какие-то символы и скульптуры так и остались для него чужими и неразгаданными. А другие показались знакомыми и без Ирининых объяснений. Такой была, например, маленькая статуэтка Сизифа, катящего свой камень. Впрочем, он понял, что это Сизиф, только прочитав надпись на основании статуэтки — настолько образ несчастного старика, который корячился, пытаясь поднять свой камень, не увязывался у него с героем греческой мифологии. Вначале он просто посочувствовал этому пожилому, но крепкому ещё человеку. Большой округлый камень достигал половины его роста. Пытаясь поднять его вверх по склону, старик забавно оттопырил зад, и вся его фигура выражала натугу, Сверхчеловеческое напряжение — и вызывала только жалость и смех... «Да, это же всё мы!» — подумал Илья. После прочтения надписи ему стало совсем грустно, не хотелось верить, что это буквально адское и так достоверно донесенное скульптором до его сознания усилие заранее обречено на провал. Смешно и жалко...
Фигурка Сизифа словно поставила перед ним какую- то проблему, и он стал искать ответ на эту мучившую его загадку, вскочил на стоявший у стены отполированный остов давно срубленного дерева, полез на антресоли — во сне это было легко, как вспорхнуть, — вороша те запыленные статуэтки, до которых Ирина ещё не успела добраться... Из одного захламленного отсека на него обрушилась потоком гора книг — все это были биографии хозяина, десятки, сотни книг... Они чуть не сбили его с шаткой опоры, Илья потерял равновесие и схватился за край антресоли... Сзади испуганно вскрикнула Ирина. Поток книг прошелестел вниз, а Большаков нащупал на полке ещё одну маленькую фигурку. Спрыгнув со своей добычей на пол, он разжал руку. На ладони лежал маленький плоский человек — нет, тень, мумия, силуэт человека — сложивший руки на груди, словно приготовленный к погребению. Человечек был полностью отрешен от всего земного... или мертв. По краю этой миниатюрной глиняной скульптурки змеилась выдавленная гвоздем или проволокой надпись: «Человек, который познал всё».
— Предупреждение. Значит, эти жалкие книги, которые не отразили и сотой доли творений ушедшего художника, —всё, что им осталось в наследство? Илью охватило чувство протеста.
Но сон вдруг резко сменился — словно кадр перескочил на более позднее время. Были уже сумерки. Устав от дневных трудов и перепачкавшись в пыли, Ирина решила облиться холодной водой перед домом. Илья принёс ещё пару ведер. То ли они собирались таким образом закаляться, то ли просто не догадались долить в пластмассовое ведерко хотя бы чайник кипятку, но вода была очень холодной, не по-летнему ледяной. Ирина разделась донага и встала на верхнюю, самую широкую и чистую из гранитных ступеней, спускавшихся к калитке. её стройное, но не хрупкое, а скорее крепенькое, ладно сбитое тельце светлело в сгустившихся сумерках.
Илья, стоя в одних плавках, поднял ведро и начал поливать ей шею и плечи. Ирина зачем-то подняла руки — они, наверное, так и остались сухими —и тоненько смешно повизгивала, шлепая босыми ногами по образовавшейся на граните луже, чтобы помочь себе выдержать этот ошеломляющий, захватывающий дух ледяной поток. Из-под струи она, однако, не убежала. Глядя на эту маленькую забавную девочку — по-другому он её в тот момент не воспринимал, —он вдруг вспомнил, что у неё совсем нет родителей. Эта мысль вернула его к действительности, и, очевидно, поэтому он проснулся.
Постепенно переходя из реальности сна в реальность яви, он обнаружил, что лежит на кровати в своей родимой служебной малосемейке. Первое, что он сделал, — конечно, попытался мысленно схохмить: «Жаль, что сон оборвался именно в этот момент. Дальше-то, наверное, было самое интересное».
Большаков посмотрел на часы —половина шестого. Немного рано для него, но спать уже не хотелось, только голова была ещё слегка затуманена после ночи. Он подумал, что неплохо было бы сделать наяву то, что он не успел сделать во сне... в смысле принять холодный душ. Перед этим Илья немного посидел на койке в «позе лотоса». Кровать у него была очень жесткой, потому что под матрац Большаков, где бы он ни селился, всегда подкладывал большую доску, чаще всего дверь с отвинченными ручками. Такое спартанство в заядлом сибарите всегда казалось неожиданным для тех, кто его не слишком хорошо знал. Особенно большим сюрпризом это было для дам. Но Илюша быстро помогал им находить в жесткости и прочности ложа свои положительные стороны.