Большой тяжелый блок, по всей видимости из обточенного песчаника, вошел на прежнее место с ювелирной точностью — даже закаменевший цементный раствор не осыпался.
Избавившись от камня, Степан спокойно, вразвалочку двинулся к той комнате, где продолжал работать его напарник. Половицы вновь заскрипели под его ногами. К тому времени, когда он остановился на пороге, выражение лица его опять переменилось. Оно стало уже не отрешенным, а просто тупым, но плюс к тому несколько неуверенным, даже удивленным.
— Слышь, Григорий, — произнес он.
— Ну что? — подал голос водитель.
— Михалыч говорит, передумал. Возвращаемся. Бросай всё — и поехали.
— Как так? А бабки? — недоверчиво спросил Григорий.
Только опытное ухо могло различить в его речи едва заметный молдавский акцент.
— Говорит, заплатит неустойку. За моральный ущерб.
— Сколько?
— Половину.
— Что за х...ня? — озадаченно спросил водитель. — Ты брешешь, что ли? Опять разыгрываешь?
— Не веришь — сам у него спроси, — буркнул Степан. — Он вон там, в той стороне. — Махнув рукой, он прошел в комнату и сложил крест-накрест две пары пачек паркетных плиток.» Устроившись на этом ненадежном сиденье, он вынул дешевую зажигалку и невесть когда забычкованный окурок и опять закурил.
Напарник с подозрением посмотрел на него и, не выпуская из руки монтировку, удалился в указанном направлении. Вернулся Григорий с вытаращенными глазами и с порога закричал:
— Ты что, е...нулся, что ли? На х... ты его замочил? Молдавский акцент в его выговоре стал гораздо заметнее. Степан закашлял, поперхнувшись дымом, и едва не свалился со своего трона. Его тупая рыхлая рожа излучала неподдельное удивление. В таких же и ещё более непечатных выражениях он потребовал объяснений. В ответ на что ему было предложено не придуриваться, а пойти и полюбоваться на содеянное.
Здоровяк так и сделал, миновав напарника со всеми предосторожностями, опасливо поглядывая на монтировку. Он знал, что Григорий, может быть, и не так силен, но очень быстр и ловок, а это важнее. Впрочем, тот сам от него шарахнулся. На труп Николаиди Степан взглянул только мельком, больше косясь на напарника. По всему было видно, что он уверен: молдаванин убил монтировкой предпринимателя, а теперь собирается то ли свалить вину на него, то ли прикончить как единственного свидетеля.
Такое поведение здоровяка больше всего удивляло Григория. Он был знаком со Степаном чуть меньше года и знал, что тот способен на глуповатые, без проблеска фантазии, розыгрыши, но чтобы убить работодателя непонятно за что, а после этого притворяться... Да не просто притворяться, а играть как Смоктуновский... Водитель был напуган и озадачен, вдобавок на него навалилось ощущение опасности, грозившей не со стороны напарника, а откуда-то со стороны: сзади, слева, справа... А может быть, отовсюду. Григорию стало казаться, что они не одни в пустом доме.
Рабочие стояли в пыльном коридоре, глядя друг на друга с ужасом и подозрением... Взаимопонимание появилось у них в глазах только после того, как Григорий произнес:
— Надо сматываться отсюда. — Подумав, он добавил: — Но врозь. По одному.
Степан не стал возражать. Настороженно оглядываясь, водитель спустился к грузовику, сел за руль и уехал. Здоровяк в это время успел совершить отчаянное мыслительное усилие и вспомнить про оброненный в пылу перебранки окурок в коридоре. Наклонившись, он увидел следы. Следы в пыли. В коридоре было уже достаточно натоптано, но когда Степан, трясясь от страха, ещё раз заглянул в страшную комнату, он увидел, что к трупу бизнесмена ведет, кроме следов самого Николаиди, только один след. И след этот — безусловно, его, Степанов, сорок пятый растоптанный, без рисунка на подошве. Этого его нервы уже не выдержали: кубарем спустившись по лестнице, он выскочил из подъезда, испуганно обогнул малахитовый «Рено» и побежал в сторону, противоположную той, куда скрылся грузовик. Он пытался идти спокойно и не озираться, но это у него не очень хорошо получалось. Время от времени он все же непроизвольно оглядывался на обезлюдевший корпус «Б» и стоявшую возле него машину.
Белая невзрачная «копейка», за рулем которой сидел Ларькин, нырнула в подворотню и, проехав подлинному коридору проходных дворов, миновала приветливо распахнувшиеся перед ней ворота грасовского гаража. Виталий вылез из машины и немного постоял, рассеянно глядя на то, как тщательно смыкаются створки ворот. Огромные диски с натугой провернулись, прошли «мертвую точку» и замерли в заклиненном положении. Длинные рычаги напряглись, толстые стальные листы вздрогнули, издав чуть слышный гул. Представление окончено. Капитан позвякал ключами в кармане кожаной куртки, похлопал себя по колену вместительной папкой размером с добрый портфель. Полуосознанно проверив таким образом, всё ли необходимое он забрал из «жигулёнка», Виталий направился к двери в мастерскую, через которую можно было попасть в другие помещения особняка. Мысли его были заняты новым делом.
Вот и работа есть, а радости не прибавилось. В отношениях с коллегами ощущалась скованность, до сих пор неловко как-то было. Ну и ладно. Дело о стромынском полтергейсте майор Борисов взвалил на своего заместителя, а сам, хотя и интересовался ходом расследования, держался в стороне.
...Старший опер с Петровки майор Лямцев на встречу с Виталием опоздал, но позвонил с дороги и попросил, чтобы «смежника» проводили к нему в кабинет. Ждать пришлось минут десять, но и это время не пропало даром. Вышколенный темноволосый малыш в форме старшего лейтенанта милиции достал из лямцевского стола четыре красивых современных папки со скоросшивателем и положил перед Ларькиным, сказав, что майор просил пока почитать материалы дела.
Оставшись в одиночестве, Виталий ещё раз бегло осмотрелся и пришел к выводу, что майор Лямцев в душе пижон. Кабинет сам по себе был очень заурядным, и современная офисная мебель в нем контрастировала со стенами, наводя на мысли о евроремонте. Конторское оборудование тоже было стильным, навороченным, оно гораздо лучше подошло бы какой-нибудь туристической фирме.
Капитан занялся документами. Три необъяснимых самоубийства и одно, тоже совершенно непонятное, убийство. В делах о самоубийствах документов было не густо, и каждый листок, как полагается по современной моде, был упакован в целлофан. Показаний было мало, все знакомые покойных уверяли, что безвременно почившие были людьми благополучными и жизнелюбивыми. Уголовное дело об убийстве предпринимателя Николаиди было заведено по всей форме, материалов в нем было очень много. Тем не менее, и здесь царили порядок и аккуратность. «Как только они тут успевают все подшивать», — подумал Виталий, быстро пролистал несколько протоколов и погрузился в чтение результатов медэкспертизы.
Вскоре появился Лямцев: большой, широкоплечий, круглолицый мужчина. Глаза у него были серые, лучистые, как и у самого Ларькина. Удивительно и необычно смотрелись на его простоватом, ребячьем, но все-таки сугубо мужском лице огромные белесые, загнутые кверху ресницы. В общем-то, они гармонировали с его светло-русыми волосами, но гораздо больше подошли бы какой-нибудь шестнадцатилетней красавице с длинной толстой косой.
Виталий представился, назвав свой служебный псевдоним, и спросил, указав взглядом на папки:
— У вас есть какие-нибудь предположения? Рабочие версии? Пусть даже не подтвержденные пока никакими фактами? Пусть даже самые невероятные?
Лямцев тоскливо посмотрел в окно, наполовину прикрытое вертикальными серыми шторами-жалюзи, и печально скривил красивые полные губы:
— Нич-чего конкретного. То есть я могу, конечно, растечься мыслию по древу, основываясь на своих интуитивных догадках и ощущениях...
Майор говорил вдумчиво, с расстановкой, по-актерски выдерживая паузы между предложениями.
— ...но главная моя интуитивная догадка, что все это дело не мой профиль, — его рука, указав на материалы следствия, сделала плавный жест в сторону Ларькина. — Теперь у меня есть тому подтверждение — ваше появление здесь.
— Хорошо, — Виталий перетасовал поблескивавшие пластиком папки. — Но по какому-то признаку вы ведь отобрали именно эти дела. Техник из БТИ, двое деляг из этой самой «Палаты», один из них с уголовным прошлым, плюс какой-то мелкий предприниматель...