Они барахтались, брызгались, потом опять жарились на песке. Рита подремала, открыла глаза и посмотрела на ясное небо.
— Вот так бы жить да жить и ничегошеньки больше не надо… Понимаете, о чем я, Глеб Константиныч?
— Да, — немедленно откликнулся он. — Ты о ценности жизни. Но она дается каждому бесплатно, поэтому как бы не учитывается. Гораздо выше ставятся другие ценности, которые имеют эквивалент в золоте, в рублях…
— В баксах!
— …а они не к каждому прилипают. Мало кому даётся по трудам их и часто приобретается нечестно — воровством, махинациями. Да хоть бы и так: на морду — чулок, в руки — револьвер, и громовым голосом: «Это ограбление!»
— Сами не пробовали? — засмеялась Рита.
— Нет.
— Тут вы правы, Глеб. Одни прозябают в дворцах, а другие кайфуют в бараках.
— Да. И только смерть уравнивает всех. Благодаря ей напоминается, что жизнь — единственная ценность.
— Вы думаете, что смерть нужна именно для этого? — Рита удивленно посмотрела на него. — Да вы мне настроение испортили своими рассуждениями! И лично я не думаю, что смерть — окончательный итог нашей жизни. Мы еще поживем и после смерти. И жили до рождения. Вот я всеми фибрами ощущаю, что в прежней жизни обитала в водной стихии. Мама меня часто попрекает: то почему, доча, из ванной подолгу не вылезаешь?
— Наверно, в прежней жизни ты была русалкой? — пошутил он.
— Фи! С зеленым хвостом!.. Нет, лучше уж быть стремительной, изящной акулой… Ну, вы поняли, да? Мне по душе идея вечного кайфа, Глеб Константиныч.
Солнце, описав в небе гигантскую дугу, пряталось в дальней лесопосадке. Решили возвращаться домой. Когда отчалили от острова, метрах в тридцати от них, на полкорпуса выпрыгнув из воды, промчался ярко-оранжевый катер. Впереди, за рулем, сидел плотного сложения сосредоточенный мужчина, а на заднем сиденье полулежала, разнежившись, худощавая девушка в темных очках, с развевающимися по ветру светлыми волосами.
— Господи, да это ж моя Маринка! — Рита резко, едва не опрокинув лодку, вскочила на ноги. — Ма-ри-на! Ма-ри-на!
Но девушка в катере ее не слышала — ревели мощные движки. Голос у Риты сорвался, перешел на хрип. Катерок легко обошел лодку и умчался к городу, превратившись в точку. Рита присела, ее лицо омрачилось; она покусала губы и сердито глянула на спутника.
— А вы почему не помогли мне докричаться?.. — спросила с выражением крайней досады. Надолго примолкла. И только один раз нетерпеливо бросила: — Нельзя ли побыстрей?
Шаров погреб во всю мочь, и их лодка, подгоняемая течением, через час достигла лодочной станции. Рита по-прежнему оставалась не в духе. Расстались молча. Так неудачно закончилась вылазка на природу. А как хорошо всё начиналось!
8. Хлопоты множатся
— Алло, алло, Глеб Констатиныч! — кричала в трубку Рита.
За окном шумела летняя гроза, выстреливая пучками молний и сердясь громом из-за неточных попаданий.
— Да, да! — перекрикивая громы, кричал в ответ Шаров.
— Вы знаете, что к нам в город приезжает звезда?
— А, Чиколине, что ли? Та самая Мадонна?
— Да, ну! Поедет она к нам. Нет, наша отечественная, Мурада. Будет петь в Концертзале.
— Понял, — откликнулся Шаров, переждав очередной грохот за окном. — Бегу за билетами.
— Опоздали, — электронная акустика в точности передала сожаление Риты. — Она в нашем городе дает всего один концерт, а билеты все распроданы.
Опять он попал впросак. И озабоченно раздумывал, где взять эти чертовы билеты. Рита, впрочем, быстрей сообразила, и в трубке вновь раздался её голос.
— А у вас в музыкальных сферах, случаем, знакомых нет?
— Погоди-ка, — припоминая, прикинул он. — Кажется, есть. Да, Максим Ильич Чуковский, директор филармонии. Он приходится родственником моему отцу. Точно! Мама подсказала, когда Максим Ильич выступал по телику.
— Но он-то вас знает?
— Не уверен.
— Ясно. Пример односторонней связи. Он вам родственник, а вы ему нет.
— Ага, полупроводник, — попытался отшутиться Шаров.
На самом деле ему было не до шуток. Ляпнул же, не подумав. А вдруг Рита пошлет наводить мосты? Ведь сколько лет уже прошло после того случайного разговора с матерью. В филармонии наверняка теперь другой директор. Да, может, и филармонии уже никакой нет.
— Алло, алло, Глеб Константиныч, куда вы пропали? — опять беспокойный, будоражащий душу голос. — А вы знаете, не велика беда, что билеты распроданы. Их ведь обычно пере-рас-про-дают… Тьфу и не выговоришь сразу.