— Что написать? — спросил Шаров, покончив с рисунком. — «Любимой Марии» или «Дорогой Маше»?
— Че хошь, — разрешил гость. — Только, если вместится, добавь все-таки: мол, дарено на тридцатилетие совместной жизни.
— Вместить-то можно, — кивнул Шаров. — Но я же объяснил: жемчуг и символизирует тридцатилетие. А так — повторение получится. Всё равно, что сказать: «Масло масляное».
— Ну, ниче, — стоял на своём слесарь, — Как говорится, кашу маслом не испортишь.
Рассчитываясь, вытащил из бумажника тысячерублевую бумажку. Он и раньше всегда непременно расплачивался и возмущался, если Шаров говорил, что не надо. В ответ Василий Андреевич читал нотацию, что любой труд должен быть оплачен, а халяву он сам на дух не переносит. Шаров, прослушав, пожимал плечами и принимал деньги. Но сейчас даже обрадовался: «Ну вот, подкалымил», — и сразу принял купюру. Правда, посчитал, что много:
— Ой, а у меня сдачи нет.
Прозвучало, как жалкое признание. Прочувствовав ситуацию, гость благодушно сказал, что сдачи брать не будет, а через месяц зайдет с новым заказом: его младшей племяннице исполнится шестнадцать.
— Вряд ли я смогу выполнить, — признался Шаров.
— А че так?
И вот тут он исповедовался — выложил все, как есть. Что сидит без работы, что находится под следствием.
— И сколько могут припаять? — полюбопытствовал гость.
— Не знаю. Лет пять.
— Все одно сдачи не надо. Я и через пять лет к тебе зайду. Думаю, заказов за это время у меня много наберется.
В эти же дни, словно преодолев в себе какой-то барьер, Шаров выложил последние известия дворнику Моисею. Впрочем, тот сам приметил, что с гравировщиком что-то не так.
— Тоже, значит, бороду отпустил, — дворник пристально посмотрел и по-доброму усмехнулся. — Мы с тобой щас, как близнецы-братья. У тебя и глаза сделались такие же грустные, как у меня. Ну, со мной-то вопрос ясен. Мы, дети израилевы, ощущаем двухтысячелетнюю скорбь от соучастия в расправе над бомжом из Назарета. А с тобой-то что происходит?
И совсем уж неожиданная встреча произошла на улице, когда Глеб ходил в булочную за хлебом. Рядом притормозила сверкающая перламутровой краской машина. Из открывшегося переднего окна выглянул Чибисов.
— Садитесь, подвезу!
— Да, ладно, я еще насижусь, — трафаретно ответил Шаров.
Однако Чибисов оказался настойчивым и все-таки посадил гравировщика в салон автомобиля; они заехали во двор, и во дворе еще долго сидели в машине. Чибисов подробно расспрашивал про обстоятельства дела. Хмурился и напоследок дал совет:
— Валите всё на Риту.
Главным обвиняемым на суде был Леонид Сергеевич, которого Шаров не видел с той злополучной встречи в «Райских кущах». Его заключили под стражу и не выпускали в продолжении всего следствия; теперь, на суде, он сидел в клетке, как в зверинце, под охраной милиционера с автоматом. Ему вменялось несколько серьезных статей, в том числе и организация ОПГ. Шаров же шел прицепом, как участник банды. Еще на предварительном следствии он признался, что получил вознаграждение от Щукина — такова оказалась фамилия у главного обвиняемого. В общем-то правдиво изложил, что и как было. Но только, вопреки совету Чибисова, о Рите не упомянул ни разу. Имя Риты вообще не фигурировало в ходе судебного процесса. Странно, что Щукин оставался солидарен с ним и про Риту тоже не заикался. Это, косвенным образом, усугубило вину Шарова: выходило, что он напрямую связан с «главарем банды»… В ходе судебного расследования обвинитель хотел уточнить, как они познакомились.
— Через одну общую знакомую, — небрежно пожав плечами, ответил разжалованный жених Риты.
И Шаров в своих ответах не сообщил, кто именно попросил его расписаться в липовом договоре.
— Попросили и подписал, не думая о последствиях и не представляя, что именно подписывал, — ответил он.
Но в его действиях обвинитель обнаружил сознательный умысел, так как Шаров принял деньги — это тоже вскрылось в ходе предварительного расследования. А на суде он насел на гравировщика с удвоенной энергией:
— А, может, вы нам чистосердечно признаетесь, когда еще использовали свой уникальный талант? Ведь было такое?
— Да, было. — Шаров с грустью вспомнил тот замечательный день, который провел с Ритой на острове.
— И где же вы расписывались?
— На песке.
Это признание судья и обвинитель сочли за наглую выходку, что тоже сработало не в его пользу.
Прения закончились, судья предоставил обвиняемым последнее слово. Щукин не преминул воспользоваться возможностью защитить самого себя. Он встал, ухватился руками за решетку.