— Ты тут комедию не ломай! И перестань реветь, слышишь, сопляк?
Томаля моментально успокоился. Шмыгнул носом и, глядя исподлобья на Яроша, сказал шопотом:
— Я ничего не сделал, товарищ директор. Там, наверное, был еще кто-то…
— Кто же? — грозно остановил его Реськевич. — Говори сейчас, что знаешь!
— Я видел, как по коридору проходил профессор Моравецкий, — сказал Томаля чуть слышно. И опять затрясся, застучал зубами.
Ярош посмотрел на вытаращившего глаза Реськевича. Долгую минуту в комнате царила тишина, только дождь плескался по карнизу крыши.
— Можешь идти, — промолвил Ярош. — Ступай прямо домой. Завтра после уроков мы еще с тобой поговорим.
По уходе Томали Ярош и Реськевич некоторое время молча сидели друг против, друга. Сторож шумно дышал через нос и ерзал на стуле.
— Ну, что вы на это скажете? — спросил, наконец, Ярош.
— Не знаю, — глухо отозвался Реськевич. — Ничего уж теперь не знаю. Я… я профессора Моравецкого уважаю, товарищ директор.
И вдруг открыл рот, словно ему воздуха не хватало.
— Товарищ директор, — произнес он шопотом. — Порядка ради я обязан вам доложить…
— Ну? — внимательно глянул на него Ярош.
— Обязан доложить… Когда я ходил вниз распорядиться насчет кокса… мне навстречу попался профессор Моравецкий. На площадке между вторым и третьим этажами. Он меня в темноте не узнал. А я торопился, товарищ директор…
На перемене к Антеку Кузьнару, стоявшему с Вейсом у аквариума, подошли Збоинский и Тарас. Збоинский с торжественной миной сказал:
— Поздравляю, Кузьнар! Твой старик награжден орденом «Знамя труда» за перевыполнение плана.
— Об этом сегодня пишут во всех газетах, — добавил Тарас, приглаживая волосы ладонью.
Они с интересом смотрели на Антека, а он, покраснев, ответил, что из коллектива Новой Праги III человек двадцать получили правительственные награды.
— Но «Знамя труда» — только твой старик, — с чувством возразил Збоинский.
— У Видека из восьмого «Б» есть сегодняшняя «Трибуна», — пояснил Тарас.
Безмятежно улыбаясь, он сделал у себя за спиной едва заметный жест — и вдруг, неизвестно откуда, между ними появился Видек с газетой в руках.
— Поздравляю, Кузьнар, — шепнул он застенчиво.
Антек в явном смущении сунул руки в карманы. А тут еще, как на грех, к ним подошел кларнетист Шрам. И все мальчики смотрели на Антека с восторженным удивлением, поминутно косясь на его грудь, как будто на ней сверкал орден на красной ленточке.
К счастью для смущенного Антека, в конце коридора вдруг поднялся шум: там Реськевич, окруженный ватагой четвероклассников и пятиклассников, с остервенением размахивал половой тряпкой. Сквозь эту шумную толпу пробрался Свенцкий.
— Что там такое? — спросил у него Кузьнар.
— Да ничего, — равнодушно ответил Свенцкий. — Реськевича опять заперли в уборной.
Выяснилось, что сторож просидел там с полчаса, пока, наконец, преодолев естественное чувство стыда, не начал барабанить кулаками в дверь. Теперь его пробовали обратно втолкнуть туда.
Разогнав табун озорников, зетемповцы опять сошлись у окна около аквариума. Свенцкий утер вспотевший лоб и толкнул локтем Антека.
— Мы размениваемся на мелочи. А главного до сих пор не сделали.
Антек нахмурился.
— Завтра ты сможешь поговорить об этом на собрании.
— Поговорить мало, — Свенцкий надул губы. — Мы будем языком болтать, а завтра опять появится эта свинская листовка. Остерегайтесь самоуспокоенности!
— С ума ты сошел, жирный боров? — рассердился Збоинский. — Не знаешь, сколько нами сделано?
Свенцкий смерил снисходительным взглядом его миниатюрную фигурку.
— На твой рост, сынок, этого может и достаточно, — проговорил он. — А для меня — мало. Где результаты?
Уже готов был разгореться бурный спор, но прозвенел звонок на уроки. В дверях учительской появился Моравецкий. Вейс и Антек быстро переглянулись, потом молча проводили его глазами, пока он не скрылся в конце коридора.
— Скверно выглядит, — прошептал Вейс. — И опять пришел небритый!
Затрещал второй звонок. Они проскользнули в класс за спиной Гелертовича, который как раз в эту минуту входил туда с журналом подмышкой.
Нет, Стефан Свенцкий был неправ. Он, как всегда, был слеп и глух к политическим победам и видел только промахи и недочеты. Узнав о листовках, он взбеленился. Товарищи никогда еще не видели его в таком состоянии. Он метался по классу, бормоча страшные обвинения, ругая и себя и всех других. У него даже нос побелел от злости, когда он, заикаясь, вопил о позоре, которым покрыла себя зетемповская организация.