Антек встал, чтобы открыть собрание и приветствовать гостей. Говор сразу утих. На фоне темно-красной стены, увешанной портретами и плакатами, Антек казался меньше, и голос у него немного дрожал.
— Товарищи! — начал он, когда затихли хлопки. — Мы собрались здесь все, зетемповцы и не-зетемповцы, для того, чтобы вместе, дружно выразить нашу непреклонную волю к борьбе с врагами народа и нашу верность Народной Польше…
Антек не помнил потом всего, что он говорил на собрании. Речь была подготовлена заранее, но, когда он поднялся, многие фразы вылетели у него из головы, словно унесенные горячим ветром. Он слышал свой голос в глубокой тишине, видел из-под опущенных ресниц высокие окна зала, а за ними — одетые лесами дома в серых струях дождя. Видел десятки устремленных на него глаз, и малыша Реськевича, который, сидя верхом на гимнастическом турнике в углу, смотрел на него, возвышаясь над чащей голов, и многих других мальчиков, которых он каждый день встречал в школьном коридоре, а сейчас как будто впервые разглядел по-настоящему: они были лучше, серьезнее, полны готовности прямо из этого зала идти хоть на край света. Да, он знал и с каждым словом верил все сильнее, что по первому знаку они с восторгом пошли бы все, тесно сплоченными рядами, защищать Корею от империалистов или умирать за свободу Вьетнама. Но он знал также, что такого сигнала давать не следует, и когда умолк, то с неожиданной горечью вспомнил, что в зале нет директора Яроша.
Кончив, он обвел взглядом зал, но перед ним была только беспорядочная мешанина лиц, открытые, кричащие рты. Мальчики кивали ему с подоконников, наклонялись с лесенок, он слышал шум и возгласы. Мелькнул кто-то, вскочивший на стул, и лицо Реськевича с вытаращенными от возбуждения глазами, везде вырастал лес хлопающих рук, поднятых высоко над головами, как принято у сторонников мира во всех странах.
С лихорадочно пылающими щеками Антек сел на свое место и, стараясь побороть волнение, уставился на красное сукно на столе. Теперь с трибуны раздавался звонкий голос Лешека Збоинского, читавшего длинный перечень зетемповских обязательств. Фамилии падали в тишине, но после каждой прокатывался гром рукоплесканий, и тогда Лешек неистово тряс рыжей головой и махал рукой, требуя, чтобы не мешали читать. Но, прочитав следующую фамилию и обязательство, сам же орал как сумасшедший: «Браво!»
Антек сидел между Свенцким и Вейсом. Чувствовал близко, рядом их лица, слышал тихое дыхание. Юзек Вейс каждую минуту касался его своим острым коленом, а Стефан что-то мычал не то радостно, не то сердито. И Антек понял, что листовки больше не опасны, что сила, сосредоточенная сейчас в этом зале, безмерна и неодолима. Он опять пожалел, что нет Яроша.
— Товарищ Реськевич из восьмого «А», — пронзительно выкрикивал Збоинский, — сверх взятых на себя обязательств, вызывает на соревнование следующих товарищей…
Все головы повернулись к Реськевичу, а он в эту самую минуту свалился с турника. Его подняли на воздух под взрыв аплодисментов. «И как это мы его до сих пор не заметили? Он вырос без нашей помощи», — написал Антек Свенцкому. А тот запиской же ответил: «После каникул надо выдвинуть его в бюро». Антек улыбнулся и сказал топотом: — После каникул нас уже тут не будет. — Свенцкий пошевелился с видом неприятного удивления и хотел что-то ответить, но Вейс легонько толкнул его и указал на трибуну: там уже стоял Видек и говорил в наступившей тишине, что обязуется всю жизнь бороться с фашистами. Потом, запнувшись, добавил дрожащим голосом:
— Те самые руки, что подбросили листовку…
Он не докончил и поник головой. Збоинский вцепился пальцами в сукно и шепнул про себя: «Ч-чорт, только бы не разревелся!..» Антек невольно сжал под столом кулаки. «Только бы не разревелся!» — повторял и он мысленно. В зале была напряженная тишина, все смотрели на Видека. А он, наконец, проглотив слезы, тихо докончил:
— Те самые руки убили моего отца.
Сорвалось несколько неуверенных хлопков, по сразу же стихли. Видек медленно и несмело пробирался среди сидящих, его небольшая фигурка мелькала в толпе. Еще видны были растрепанные вихры и красные уши, но ему уступили место, и, наконец, другие заслонили его.
Не успел Видек сесть, как на трибуне появилась мышиная мордочка Арновича из девятого «Б». Заметно нервничая, он попросил слова.