Рехнер попросил дать ему подумать минуту, потом стал отвечать спокойным, ровным голосом. Оба класса вздохнули с облегчением: все были уверены, что на этот раз у Постылло не будет повода к язвительным усмешкам. В самом деле, учитель слушал Рехнера с холодной вежливостью, не глядя на него. Задал ему еще несколько вопросов, на которые Рехнер ответил так же толково и уверенно. Но, видимо, мальчик все-таки волновался — когда он случайно дотронулся пальцами до классной доски, на ней остались два влажных пятна.
— Достаточно, — перебил его Постылло. — Теперь, Рехнер, скажи мне еще одно: ты, конечно, считаешь, что хорошо подготовился?
— Думаю, что да, пан профессор, — ответил Рехнер с легким недоумением.
Постылло склонил над журналом гладко прилизанную голову.
— Кое-какие знания у тебя есть, не спорю. Но уровень твоего развития, Рехнер, весьма жалок.
— Не понимаю, — сказал Рехнер, с еще большим недоумением глядя через очки на учителя.
Постылло улыбнулся.
— В том-то и дело, что ты ничего не понимаешь! Садись. Сегодня я отметок не ставлю. Да, Рехнер, еще один вопрос: как оценивал твои успехи профессор Моравецкий?
— В полугодовой ведомости у меня «отлично», — ответил сбитый с толку Рехнер.
Постылло сделал иронически сострадательную мину и развел руками:
— Да-а, — протянул он, смакуя каждое слово, — в таком случае нечему и удивляться… Да, все совершенно ясно… Чего тебе, Видек?
Видек встал с третьей скамьи, напряженно выпрямившись, немного побледнев. Звонок, возвестивший в эту минуту конец урока, заглушил его слова. Но он повторил их:
— Вы не должны так поступать, пан профессор, — произнес он среди полной тишины. — Я… я протестую.
Постылло сошел с кафедры. Он тоже побледнел и одно мгновение прищуренными глазами в упор смотрел на Видека.
— Об этом мы с тобой поговорим в кабинете директора! — сказал он резко.
— Свинство! — громко проворчал кто-то в конце зала.
Постылло остановился на пороге. Он в эту минуту и в самом деле напоминал разъяренного хомяка.
— Встать! — скомандовал он, поджав губы.
Встали только несколько подхалимов на первых скамьях. По рядам пошел глухой ропот презрения.
— Я сказал: встать! — повторил Постылло тихо, а глаза его так и шныряли по лицам учеников.
Они стали подниматься медленно и неохотно, шаркая ногами. Когда все встали, раздался голос Видека:
— Налево кругом!
Человек двадцать вмиг поняли его и дружно повернулись спиной к учителю.
— Налево кругом! — повторил Видек высоким, звонким голосом.
Снова пошел по залу скрип скамей, шарканье. Трусов повертывали силой. Поднялся шум, толчея. Постылло выбежал из зала. Семьдесят учеников, все еще стоя спиной к двери, задорно и возбужденно грянули хором песню «Миллионы рук…»
— Очень недурно, Вейс! — одобрительно сказал Свенцкий. — По истории Польши ты мог бы хоть завтра сдать экзамен. А теперь, — с явным удовольствием обратился он к Збоинскому, — скажи мне, ошибка природы, что тебе известно о связи между польским и русским национально-освободительным движением в девятнадцатом веке?
Збоинский, косясь на него из-под растрепанного рыжего чуба, начал со связи партии «Пролетариат» с русскими революционерами.
— А до того? — спросил Свенцкий, качая головой. — До того, по-твоему, ничего не было?
Збоинский, промямлив что-то о Герцене и Ворцелле, запнулся и умолк.
— Ну? — грозно настаивал Свенцкий.
— Декабристы, — шопотом подсказал Вейс.
Свенцкий спрыгнул со стола.
— Да, декабристы, — заговорил он, шагая по комнате. — Декабристы… Помните, как о них сказал Моравецкий? «Пять славнейших звезд в истории Европы». Он любит про них спрашивать. Запомните хорошенько имена пяти повешенных: Рылеев… Пестель…
— Муравьев-Апостол, — басом подхватил Шрам.
— Бестужев…
— Каховский…
Вейс добавил тихо:
— Когда вешали одного из них — кажется, Пестеля, — веревка оборвалась. В таких случаях применяется закон о помиловании. Но его повесили вторично.
Наступило молчание. Свенцкий вдруг остановился посредине комнаты.
— Слушайте, — сказал он сердито. — Я хочу все понимать и знать. Ясно? Хочу мыслить и ничего не принимать на веру…
Он не договорил и отвернулся к окну. Никто не понял, зачем он это говорит.
— Внимание! — сказал Антек, включая радиоприемник.
Все посмотрели на будильник. Было ровно половина девятого. Раздался голос диктора:
— Через минуту мы будем передавать судебный процесс Адама Дзялынца и его сообщников, представших перед воеводским судом по обвинению во вредительских действиях, направленных против Народной Польши.