— Плохо мы еще знаем людей, — добавил он хмурясь. Поднял с земли камушек и стал вертеть его в пальцах.
— А ты еще недавно уверял, что Баобаб — славный старикан, — нерешительно заметил Збоинский.
— Да, — Антек кивнул головой. — Но это было до сегодняшнего разговора. Теперь ясно, что мы его вели не так, как надо. Видно, мы не знали Моравецкого. Ну, и ты, Стефан, нам немного напортил.
— Он лицемер, — сказал Свенцкий в нос. — И оттого он так меня раздражает.
— Ты придирался к каждому его слову. В конце концов, нужно же выработать какую-то тактику. А ты…
— Жирный боров! — крикнул Збоинский. — Слышишь, все из-за тебя!
— … А ты сразу отнесся к нему, как к врагу, — докончил Кузьнар.
— Ведь Стефан по ночам в постели изучает высшую математику, — с издевкой сказал Збоинский, пнув Свенцкого в ногу. — Что мы для него?
Свенцкий и глазом не моргнул. Сидел спокойно, с видом презрительно-равнодушным.
— Моравецкий нам не враг, — сказал Вейс тихо, поднимая упавший портфель.
— Юзек, — пробормотал Кузьнар, — ты уж слишком его любишь.
Все посмотрели на Вейса, а он еще больше пригорюнился и перестал вертеть портфель.
— И я тоже его люблю, — неожиданно прохрипел Збоинский. Он опять со свистом плюнул сквозь зубы и уныло повесил голову.
— Да, правда, — согласился Кузьнар. — Мы все его любим, несмотря ни на что.
Свенцкий опять яростно засопел.
— Мне тут, я вижу, делать нечего, — объявил он, покраснев как рак. — Можете распускать слюни без меня. Я ухожу. Хочу вам дать только один совет: читайте «Краткий курс» и «Вопросы ленинизма».
Он дергался, как карп на кухонном столе, но все еще не вставал со скамьи. Никто не обращал на него внимания.
— Помните, — говорил Збоинский задумчиво, — как Тыборович в прошлом году ляпнул на уроке, что в польском «национал-радикальном» движении перед войной были здоровые зачатки? Баобаб прямо-таки взбесился…
— И выгнал его из класса, — подхватил Вейс.
— Я думал, его удар хватит, такой он был красный!
— Да, Моравецкий вел себя тогда замечательно, — сказал Кузьнар.
Некоторое время все сидели молча, глядя на листья, которые шевелил ветер.
— А история с Витеком Лучинским, — начал Вейс. — Помните?
— Нет, расскажи, я не помню, — заинтересовался Збоинский.
— Не помнишь потому, что это было два года назад и ты тогда еще учился в школе на Жолибоже, — пояснил Кузьнар. — Старый Лучинский умер, и Витеку не на что было жить. Моравецкий целый год содержал его, отдавал ему часть своего жалованья.
Збоинский от восторга даже причмокнул.
— И весь год никто об этом не знал, понимаешь? — добавил Антек.
Свенцкий, который все время делал вид, что не слушает, сказал вдруг голосом чревовещателя:
— Баобаб взял с Витека слово, что тот никому об этом не заикнется. И только тетка Лучинского проболталась директору.
Все с удивлением посмотрели на Свенцкого, а он кашлянул и повернулся к ним спиной.
— Никто из вас не знает его так давно, как я, — промолвил через минуту Вейс. Он пощипывал темный пушок над верхней губой, как всегда, когда начинал говорить о себе.
— Я тогда в первый раз после войны пошел в школу. Это был сентябрь сорок пятого года. Мне было десять лет и во время оккупации я стал очень… нервным. В тот первый день, когда окончились уроки, я заперся в уборной и ждал, пока все уйдут. Когда в школе стало тихо, я вышел, но на улице меня опять одолел страх. Я стоял у ворот с ранцем на спине и шагу не смел сделать. Вдруг кто-то спрашивает, почему я не иду домой. Смотрю — стоит предо мной высокий мужчина в очках и смотрит как-то странно. Я хотел убежать, но он загородил дорогу и спросил, как меня зовут. Я отвечаю: «Юзеф Вейс». Он головой кивнул, серьезно так, без усмешки: «Очень приятно. А я Ежи Моравецкий». Подал мне руку, а потом говорит: «Хочешь мороженого? На Торговой есть кафе, я тебе закажу большую порцию и потолкуем». Наша школа была тогда на Зомбковской. Он купил мне две порции сливочного и, когда я с ними управился, спросил, живы ли мои родители. Я рассказал, что мать жива, а отца убили гитлеровцы и последний год мы прятались в тайнике над хлевом. Он снял очки и долго вытирал их платком, потом спрашивает: «А ты еще и теперь боишься?» Я сказал: «Боюсь» — и, кажется, заплакал. «Больше бояться нечего. Даю тебе честное слово, что никто тебя не обидит». Вытер мне нос своим платком и добавил: «Ты мне верь: Гитлера уже черти взяли, а в Польше теперь правят хорошие люди!» И я ему поверил…
А на другой день я узнал, что меня переводят в «А», где он был классным наставником, — тихо закончил Вейс. — И с тех пор я перестал бояться.