Но вряд ли они его поймут. Может статься, они не верят в окончательную награду. Возможно, это следует сделать тайно. А если с ними что-то и случится, он не узнает. Он же наконец вернется домой и поедет учиться в Афины, и время, проведенное с ними, покажется ему какой-то сказкой, но он будет всегда готов выплатить деньги — запрос на которые может так и не поступить.
— Марк, — шепнула Уна — неподвижная тень за перисто догоравшим костром. У него даже дыхание перехватило, впрочем, может быть, только потому, что он думал, что она спит. Но она уж точно впервые называла его первым именем, да и вообще по имени.
— Что? — спросил он.
— Мы не будем против. О нас не беспокойся. Если хочешь, мы не пойдем с тобой.
Он слышал лишь ее голос, и говорила она так беспечно, что он даже не заподозрил, что ей известны его мысли, и только спешно стал подыскивать слова для строгих указаний на прощание.
Ему хотелось увидеть ее, но, как ни напрягал он зрение, ничего кроме одинокого силуэта в темноте различить не мог. Он так и не спросил ее о переписанных из книги страницах. А теперь вспомнил, как скучал, сидя за партой, ожидая, пока оба вернутся.
Он сел и протянул Уне зажатые в кончиках пальцев, свернутые в трубочку банкноты.
— Он дал их мне, потому что решил, что вы мои рабы, — сказал Марк. — Но на самом деле это компенсация за то, что он над вами учинил.
Сначала ответом было молчание.
— Лучше уж пригляди за ними сам, — наконец пробормотала Уна.
— Ладно, — ответил Марк и немного погодя сунул деньги в один из своих башмаков, стоявших рядом; таким образом, банкноты оказались как бы на нейтральной территории, и ему не пришлось спать, прижав их к телу. Сделав это и уткнувшись лицом в пахнувшую свежестью парусину, Марк уснул быстрее, чем засыпал на протяжении нескольких последних недель.
Уна лежала и сквозь черную игольчатую хвою глядела на усыпанное колючими звездами незнакомое небо. Кабатчик уже, должно быть, закрыл на ночь свое заведение, а потом, убедившись, что жена крепко спит… но Уна не решилась додумать свою мысль и начала растягивать клочок белизны, чтобы отгородиться от нее, теперь это было ей по силам.
Но уснуть она так и не смогла — слишком тревожило сознание, что по другую сторону погасшего костра лежит Марк. Она не знала, как теперь к нему относиться. Впрочем, нет, знала, знала, что ей следует испытывать благодарность; она испытывала ее, и даже куда более. Она была потрясена тем, что он сделал, она считала, что он никогда на такое не способен. Но он действовал не только как какой-то отвлеченный отважный знатный юноша, он действовал, как то было свойственно его природе. «Да, она приличная девушка». Как могла она не отшатнуться от человека, который инстинктивно знал, каким тоном произносить подобное, как по-хозяйски оглядывать всех и вся, принимать и отвергать? Марк был римлянином до мозга костей. И он сделал это для нее. И боялся сойти с ума. Она знала о нем так много разных глупых мелочей.
Она завела разговор о рабстве, превозмогая боль, словно собирая причитающуюся ей дань, словно приближаясь к черте, за которой находилось то, о чем она не могла сказать прямо. Она могла бы и поточнее выведать, что намеревается делать Марк. Теперь же она почти въяве видела, что причина ее нежелания именно в этом, что именно поэтому ей не следует чувствовать то, что она чувствует. Поэтому она могла думать о нем без оговорок. И в смятении она подумала, что хочет, чтобы он ушел прямо сейчас, хочет, чтобы они никогда не встречались.
И это было неправильно, равно как и не было правдой. Она чувствовала, что переживания ее нелепы, чувствовала себя какой-то предательницей.
Я — РИМСКИЙ ГРАЖДАНИН
Кто-то ударил его сзади по голове. Варий постарался проглотить ядовитый комок, но центурион схватил его за горло, решительно впился растопыренной пятерней в лицо, разжал стиснутые зубы. Варий поперхнулся, кусаясь и одновременно пытаясь вывернуться. Клеомен перевел дух и выругался, глядя на пораненный палец, снова со знанием дела ударил его, заломил руку. Наконец кусочек нуги вырвали у него изо рта, в слюне и чуть окровавленный; кровь Клеомена, подумал Варий, хотя по крайней мере один из его зубов, кажется, сломали.
Но это было не важно; он чувствовал, что так иди иначе это наступает.
— Поздно, — тяжело выдохнул он, потому что воздух больше не проходил в легкие, кровь отхлынула от судорожно сжавшегося сердца, все стало двоиться и удаляться. Так вот оно, вот оно, подумал он, ну давай же, скорее. Он лежал, выжидая, пока земля не начала кружиться вокруг него и он не перестал думать, а окружающее — существовать.
Позднее он вслепую пытался закончить начатое, но не мог вспомнить, в чем оно состоит; паника охватила его, когда он почувствовал, что задание не выполнено, не сделано самое главное. Он двигался, но непонятно куда, шум мотора и дороги волнами доносились до него, и еще он чувствовал постоянно подступающую дурноту от запаха — прокислого пота вперемешку с хлоркой — и тупой всеобъемлющей боли.
Подлая жара. Кто-то долго без передышки кричал, и слова вырывались единым, слитным потоком:
«Ублюдокулажающийлжецовэтопредумышленныйобманэтопреступлениеяримскийгражданинэтонасилиенадмоимиправамивсевынеобразованныекретиныэтовопиющеепохищениеэтонепочеловеческинелюди».
Послышались приближающиеся шаги, и голос резко смолк.
Он лежал под гладким синим одеялом на скрипучей казенной койке, к которой его привязали. Стало быть, тюремный лазарет. Варий почувствовал тоскливое отвращение. Поскольку он даже не успел подумать о второй попытке и не особенно интересовался своим обездвиженным телом, казалось бессмысленным, что он лежит здесь, на койке, где его как такового не было. Он закрыл глаза, все еще видевшие смутно, как будто этого достаточно.
Клеомен, терпеливо стоявший в дверях, сказал:
— Да, натворили вы глупостей.
Варий не понял, зачем городить такую несусветицу, и ничего не ответил.
— Варий. Дальновизорная компания никогда не делала вам нового предложения. Вы спрятали от нас яд. Домой вы тоже не ездили. Куда вы увезли Марка Новия?
— Почему вы не хотите оставить меня в покое, — пробормотал Варий. — Вам-то какая разница?
— Да, это не по закону, — решительно произнес Клеомен. Варий негромко язвительно фыркнул. — Но вы поможете нам найти Марка Новия, — добавил Клеомен.
— Что ж, может быть, вы его и найдете, — сказал Варий, — но я вам не помощник, потому что не знаю, где он.
Но все равно с опаской быстро окинул взглядом небольшую камеру, дверь, безобидный на вид шкафчик и центуриона с багровым лицом в форме цвета крови. Осторожно согнул, напряг связанные члены. Жаркий спертый воздух с резким шипеньем вырывался изо рта на месте сломанного зуба — там, где костяная изгородь оказалась слишком слабой, чтобы удержать яд. Он испугался, что Клеомен или кто-нибудь еще найдет способ силой, болью выжать из него правду. Он не знал, насколько может доверять себе. Вместе с остальным образованием он впитал множество вдохновенных историй, возможно сочиненных специально для мальчиков, о чудесах проявленного римлянами мужества. Они рассказывали об ужасных вещах, которые учиняли над римлянами варвары, ужасных вещах, которые те сносили с неизменным достоинством. Альтернативой было предательство Рима, и никто в этих историях не совершал его, что бы с ним ни делали. Среди них была одна, которую Варий, ему было тогда тринадцать, предпочел бы никогда не читать и не слышать, потому что она еще несколько недель не давала ему покоя. В ней говорилось о вырванных и пришитых обратно веках, после чего жертву оставили на палящем солнце, но этот человек все равно отказывался совершить низкое предательство, которого от него требовали. Сначала, узнав о том, что история, скорей всего, вымышленная, Варий испытал подлинное облегчение, но затем подумал, что если такое — проделанное с чьими-либо глазами — придумано, то, наверное, оно где-нибудь да произошло или произойдет. Он подумал — возможно, он заблуждался, — но все же подумал, что в мире слишком много людей, чтобы поверить, что ни один из них при соответствующих обстоятельствах не решится на подобное. Во что действительно верилось с трудом, так это в героическое терпение жертвы, и если, подумалось Варию, хоть один человек с успехом прошел через подобное испытание, то это, уж наверное, как-то связано со случайностью, удачей или недостаточной подготовленностью допрашивавшего.