Поскольку теперь уже поздно было что-либо изменить, он весь, казалось, обратился в навязчиво пульсирующую, обращенную к ней мольбу — окликнуть его, сказать, что все это неправда. Жалкое комедиантство. Еще он подумал, что все погубил, хотя понимал, что — поступи он так или иначе — это все равно рано или поздно случилось бы. Ему захотелось вернуться туда, где он оставил Уну, не затем, чтобы что-либо сделать или сказать, а просто потому, что чувствовал, что идет по неправильному пути, словно против течения.
Должно быть, Товий увидел по монитору, как он приближается (и как он целует Уну — тоже? Марк вспыхнул, но так и не смог вспомнить, на какие именно участки были направлены камеры), потому что выскочил ему навстречу из крытого куманикой домика: вид у него был нервный, озадаченный.
— Новий… — сказал он, произнося это имя с некоторой недоверчивостью и смущением, как некую причудливую цитату. Марк покачал головой — пожалуйста, только не сейчас. Товий всем своим видом показывал, что дело не терпит отлагательств. — Что-то случилось. Я сам только что видел по дальновизору…
Значит, он не вел наблюдения, поскольку дальновизор и камеры слежения помещались в соседних домиках. Товий иногда разрешал своим ученикам смотреть дальновизор, заставляя их произносить по буквам слова, которые они слышали. Похоже, он специально искал Марка.
— Это про тебя… — сказал он. — Прямо не знаю, что и делать.
Он неуверенно, но настойчиво указывал жестами на дверь домика, где стоял дальновизор. Превозмогая усталость и недобрые предчувствия, Марк внял уговорам Товия и, взойдя по ступенькам, вошел в приоткрытую дверь, посмотрел на стоявший в углу обшарпанный дальновизор. Перед ним сидели Тиро, Келер и Мариний с женой. Они обернулись, потрясенно глядя на Марка, а затем снова уткнулись в экран.
— …За измену императору и государству.
В тишине появилось заполнившее весь экран его собственное изображение, которого он не узнал; по всей вероятности, он был тогда на год-два младше, но на вид ему было лет двенадцать, очень светлые волосы, солнце, отразившееся в глазах. Медленная, постепенно нарастающая музыка, и вот он снова стоит на подиуме, только что закончив надгробную речь. Они выхватили один-единственный момент, когда Марк, по чистой случайности, принял подобающий вид: прямой, торжественный, обращенный вовне взгляд, казалось, он смотрит прямо в глаза — в данном случае в свои собственные. Прежде чем показать, как он тяжело, неуклюже спускается по ступеням, зажав в руке бумаги, на экране замелькали другие съемки: вот Марк с родителями, машет рукой.
— Закончилось, — сказала Хелена.
— Погодите минутку, — пробормотал Товий. — Они крутят это снова и снова.
И вправду, появилась сделанная темными буквами надпись. «Специальный выпуск новостей. Остальные программы на сегодня отменяются».
Неподвижное изображение Золотого Дома. Черные штандарты по всему фасаду, черные вымпелы, свисающие из верхних окон.
— Правительственная резиденция, — произнес чей-то голос за кадром, — поручила нам обратиться к римскому народу со следующим заявлением. «Императору сообщили, что охрана больше не надеется найти Марка Новия Фаустуса Лео живым. В этот тяжелый час никто из членов императорской семьи не сможет выступить перед народом лично».
Это было явно все, что собирался заявить по данному поводу дворец. Изображение исчезло, и сдержанный диктор новостей тактично объяснил следующее:
— Стало достоверно известно, что Кай Варий, бывший секретарь брата императора, признался в убийстве Марка Новия, а также в убийстве своей жены, Гемеллы Паулины, о чьей смерти публично не сообщалось вплоть до последнего времени, и в скорейшем времени предстанет перед судом за эти преступления, равно как и за измену императору и государству.
Фотография Вария появилась в углу экрана и оставалась там все время, пока говорил диктор; Варий ошеломленно глядел в камеру, стоя на размытом фоне какой-то кирпичной стены. Хотя и казалось, что он только-только очнулся и на лице его не было заметно следов побоев, даже по такой маленькой фотографии Марк понял, что Варий глубоко потрясен, измучен, еле жив. Он с трудом приоткрыл веки, мышцы лица безвольно обвисли. Всякому, кто знал его, неплохо было бы увидеть это фото.
Марк вытянул руку и медленно, словно играя на публику, оперся о стену.
Затем снова повторились его кадры на подиуме, осененные скорбной музыкой.
— Это что, так и буду повторять весь день? — с явным неудовольствием спросила Хелена, когда цикл возобновился.
Мариний присвистнул:
— Какого черта?
А Тиро спросил:
— Ты знаешь этого человека?
Марк покачал головой, не отрицая, но как бы отмахиваясь от вопроса. Затем внятно произнес:
— Нет, в сущности, не знаю, он работал на отца. Это, наверное, какая-нибудь ошибка… ничего не понимаю.
— Куда ты?
— Скажу Делиру.
Он не обратил внимания на то, что они говорили ему вслед. Ты должен решиться на это сейчас, прямо сейчас, говорил он себе, прежде чем кто-нибудь узнает и остановит тебя. И все же он не хотел принимать окончательного решения до возвращения Уны. Переходя через мост, он напряженно думал, впрочем, вряд ли сознавая это; и точно так же, хотя он понимал, что потрясен, хотя чувство вины перед Варием и страха за него разбушевались в нем с новой силой и ему хотелось выть от сознания, что все его опасения до сих пор были недостаточны и дело обстоит гораздо хуже, — все это отошло на второй план.
Он собирался было вернуться в комнату, которую делил с Сулиеном, просто чтобы ненадолго укрыться от чужих глаз и спокойно все обдумать, но в этом не было нужды. Он миновал и домик Делира, заходить к которому у него не было ни малейшего намерения.
Лал беззаботно составляла расписание дежурств на следующую неделю. Прервав работу, она встала и абсолютно без всякой цели, кроме, быть может, желания выглядеть распущенной молодой особой и тем причинить Делиру новые беспокойства, начала аккуратно и тщательно наносить оставленный Флорой золотистый грим на один глаз, но симметричный рисунок на втором никак ей не давался. Горячие слезы вдруг градом покатились из-под неодинаковых золотистых век. Лал стала стирать грим, утратив всякий интерес к нему, и снова уселась за стол, со следами краски на веках, просматривать составленное ею расписание. По крайней мере было хорошо получить задание, позволявшее ей слоняться по домику, где ей не угрожала опасность и вероятность столкновения с Сулиеном, так же как и раздражающая несообразность всего остального. Но в то же время это была и опасная работа, поскольку имя Сулиена, проскальзывавшее в списках, жгло как огонь. Предопределять его действия, помещать его то в одну клеточку, то в другую, доставляло мучительное удовольствие. Она была справедлива, не пытаясь ни облегчить, ни затруднить ему жизнь по сравнению с остальными, хотя ей хотелось и того, и другого (почему, собственно, человек не имеет права рваться в бой, думала она, вновь касаясь его имени пальцем).
Когда в дверь постучали, ей на какой-то миг показалось, что это Сулиен, просто потому, что все ее мысли были о нем, и она в ужасе принялась быстро тереть запачканные глаза. Увидев входящего Марка, она ненадолго приуныла от разочарования, но в тот же момент, заметив его озабоченный, напряженный вид, она, вопреки себе, оказалась настолько заинтригованной, что слегка утешилась. Что-нибудь с Уной, подумала она, почти угадав, но не ожидала, что Марк настоятельным тоном произнесет:
— Ты можешь мне помочь?
Лал нахмурилась, оценивая ситуацию. Она не сомневалась, что дело в Уне, но выходило не так.
— Мне нужно, чтобы ты сделала мне кое-какие бумаги. Можешь сделать это быстро?
— Что?
— И еще мне нужны взаймы деньги, чтобы вернуться в Рим.
— Что?
— Я должен вернуться и остановить их. — Его пальцы отбивали по стене прерывистый, нервный ритм. — Они говорят, что Варий убил Гемеллу, что он убил меня. Они казнят его.
— Кто такой Варий?
Марк вздохнул и нетерпеливо объяснил, кто такой Варий, чувствуя, что начинает дрожать от безнадежности и тревоги.