– Армия, – раздался презрительный голос директора французской школы «номер сто три», имени коммуниста Макса Жакоба, в просторечии «ЭмЖо», – костры пионеров-героев взвились над прахом вашего Добробабы! Армия Трясогузки – боевой отряд… неуловимые мстители. Не видите связь?
– Вижу. Вы, поди, трясогузка и есть. – спокойно сказала Борин парторг.
Она медленно потирала руки, к чему-то прислушиваясь.
– Я? Мне на вашего кулинарно-комсомольского выхрястка плевать …и насрать. А знаете откуда? С водонапорной башни лесотехнической академии! – француз захохотал, поставил точку, придавил туфлей жука… А орденоносная cухим деревянным кулачком вдруг резко выстрелила французу под глаз. «Эмжо», не раздумывая ни секунды, начал душить её своим красивым шарфиком. Тут с небес грянул гром. Директор лицея развернул «Эмжо» к себе лицом, и оторвал ему рукава от рубашки. А «Эмжо» вырвался, разбежался, и ударил директора головой в живот. Получилось у него так лихо, что ученики его школы разразились восторгами по-французски!
В ответочку забузил весь пионерский парк. Противным голосом где-то вопила Цыца… Притаившиеся в добропорядочных тихонях пискарёвские хулиганы наконец показали истинное лицо. Цыцины вопли перекрыл хриплый свист Лысого Веталя. За моей спиной взорвали пугач «на гвоздях». Следом рвануло что-то новое, с дымом; в нос шибанул ядрёный запах спичечной серы.
А потом произошло вот что. Сквозь вонь и чад ко мне приблизилась Понка. Робко, но твердо она взяла меня за руку. Посмотрела в глаза, сглотнула и шепнула:
– Раков… А давай с тобой пойдём гулять на пересечение Пискарёвского и Непокорённых?
Гулять? Так, значит, работает животный магнетизм? Честно говоря, я ждал этого момента всю свою жизнь. Пару недель назад, я бы обязательно спятил от радости. Но сейчас – лишь бросил небрежно:
– Знаешь что Понкина? Давай мы тебя налысо подстрижём? М?
Парикмахерская, где стригут эльфов
На следующий день недавно выбеленый потолок заплакал белой извёсткой и кипятком; больше всего попало по Кактусу. Кактус принял с потолка этот коктейль, не успев отскочить – он спасал завуча Танищеву.
Спасаемый завуч отчаянно ругала Кактуса. Кричала, что тот сбежал с торжественной похоронной линейки неспроста. Лицо её тряслось. Воротник кружевной сорочки был порван.
Кактус молчал, закрывая подбородок ладонью. Краем глаза он наблюдал за тем, до чего мощная туча набухает на потолке – не туча, а сказка «Лоскутик и Облако». А когда завуч высказалась о том, чтобы остаться на второй год, Кактус разрыдался. И опять разразилась гроза; и снова потолок пролился дождём из извёстки – и опять на единственного из всего класса, Кактуса!
Не один я замечал, что с Кактусом творится неладное. Он то и дело бегал, не задерживаясь нигде дольше пятнадцати минут. Посреди урока внезапно вставал, бежал в медкабинет и возвращался бледный-пребледный. Медсестра смотрела ему вслед из дверного проёма, покачивая головой. С линейки он к своей медсестре и убежал… больше же некуда.
Порой он ошарашивал меня неожиданными вопросами и сохранял невозмутимый вид. От обладателя такого вида обязательно ожидаешь подставу – как от гадкого злого клоуна.
Вчера, например, Кактус озабоченно спросил у меня:
– Слушай, Клещ, а, скажи – мама твоя ноги бреет?
Я вспомнил утренний тазик с кровавыми ватками у маминой кровати.
– Бреет.
– А она когда нибудь пробовала брить себя электрической бритвой?
Я пообещал уточнить. Но так и не уточнил. Не потому, чтобы забыл, а потому что не смог выкроить ни минуты свободного времени.
Вчера похороны Добробабы… А сегодня пришлось спешно перенастраиваться на образ печального сердцееда, до этого момента мне вовсе не свойственный. Я готовился к торжественному событию… ну да, я вызвался тащить портфель Понкиной до самого дома. И о кактусовом интересе к маминым ногам, совершенно забыл.
С утра Понка не снимала с головы дурацкую кепку. Точно такую я видел в электричке у злостных картёжников. Впрочем, картёжники тут не при чём. Есть магазин «Спорттоваров», где таких кепок пруд пруди; наверняка их покупают, особенно не выбирая.
Так вот, Понка появилась в школе в этой ужасной кепке. Разделась до школьной формы, оставила головной убор, шепнув что-то директору. Небрежно кивнула свирепым дежурным санитарам. В той же кепке Понкина гордо проследовала в класс. Там села за свою парту, как ни в чём не бывало – и ни на секунду, между прочим, не опоздав. Я потирал вспотевшие руки. А после уроков ждал Понкину за гардеробной решёткой: сквозь неё человека видно только до пояса.