Удостоверившись, что никто не подсматривает, Понка, опустилась на колени, сдернула кепку с головы и сказала:
– Вот так, Боря … Подстриглась вчера наголо…
Хоть и ожидал я такого поворота, но всё равно оторопел.
– Как тебе? – Понкина ждала комплиментов.
Как? Первый раз я наблюдал перед собой лысое существо женского пола. Я даже представить не мог, что в Советском Союзе можно увидеть такое. Да и в Штатах, ага… может быть в кабаре или публичном доме. Не голова, а консервная банка!
И ведь не сказать, что Понкину это шибко украсило. Нос выглядел длиннее чем надо, глаза оказались вытаращенными. Но больше всего досталось бровям. Приглядевшись, я понял, что их попросту сбрили. Потом Понкина посчитала бритые брови ошибкой и довела себя до прежнего, чернобрового состояния жжёной пробкой. Может, это виделось ей красивым, но лично мне казалось, что даже со спортоварной кепкой было гораздо лучше, чем без неё. Теперь Понкина выглядела страшней всех членов Политбюро вместе взятых!
В глубокой задумчивости я принял из её рук портфель и побрёл следом по улице. А Понка забросила кепку на фонарный столб и вдруг стала такой счастливой, что вокруг неё закружились две бабочки. Прохожие оборачивались и улыбались. Возможно, они думали, что мы пара из тележурнала «Ералаш». Особенно эти бабочки – ну, просто готовая сценка.
У «Кулинарии» нас догнал запыхавшийся Кактус.
Он успел превратиться в Бородатого Педро. Говоря проще, стал чудовищно бородат и скрывал бородищу при помощи веера, наскоро сделанного из проверочной работы.
– Постойте. У вас лысина Понкиной на солнце сверкнула. И я подумал…
Понкина даже не обернулась. Я сжал кулаки. Хоть я к Понке и охладел, но был готов защищать её от незванного претендента. Пусть лысая, пусть страшная была Понкина… но не отдавать же её бородатому Педро!
– Кактус не мешай, – прошипел я. – Я ухаживаю…
Уж я-то помнил, кто в садоводстве самый крутой…
– Один вопрос! – умоляюще сложил руки Кактус.
– Кактус… я тебя вызову на дуэль!
На лице Понки читалось холодное безразличие. Как будто колодец на её лице вырыли – и он был полон холодной, студёной воды.
– Оля, скажи, тебя наголо где стригли?
– В парикмахерской одной, – безразлично бросила Понкина.
– Где парикмахерская, где стригут наголо? – не унимался Кактус.
Тут до меня дошло, зачем Какус постоянно бегает до медсестры. Медсестра же бреет его три раза в день! Ну конечно.. Такому Бородатому Педро бриться, все равно что бегать в туалет, наевшись на ночь арбуза.
– Не хотят меня брить в парикмахерских, – подтвердил Бородатый Педро, – Прихожу с бородой – говорят, мол, быть такого не может. Оптическая иллюзия. Иди отюда мальчик, говорят. Передавай привет старику Хоттабычу…
– Хорошо тебя понимаю,– сказала Понкина и кивнула лысой головой. – Я ведь тоже через три парикмахерских прошла. Не хотели меня наголо стричь ни в какую.
Прошла через три парикмахерских! Я страшно возбудился; ведь это из-за меня, конечно. Ну, не столько из-за меня, сколько из-за моего животного магнетизма…
– Оля, а ну скажи, где бреют! А то с забора спрыгну.
Понкина не выдержала. Она аккуратно вытащила из моей руки свою ладошку. Больше её ладонь в мою руку не возвращалась.
– Парикмахерская называется «Эльф»,– шепнула она Кактусу на ухо.
Кактус обрадованно возопил:
– Эльф! Эльф! Где?
– В Ручьях… рядом со мной.
– Записнуха… – шарил по карманам Кактус.
Я небрежно переспросил:
– Что там в Ручьях? Эльфов стригут?
Никто не засмеялся.
– Надо бы эпиляцию, – забормотал Кактус, не найдя записнухи и выводя слово «Эльф» на тыльной стороне ладони карандашом, – срочно эпиляцию. Женскую, женскую!
У него получалось так, словно он кому то подлаивал: – «Эпп-пиляцию! Эппп-пиляцию! Женскую женскую…».
– Так чтобы чик и всё. И не растёт.– Кактус, наконец, перестал лаять. – Как греческие женщины ноги бреют. Раз и на всю жизнь. Я слышал…А иначе на ногах будет два памирских яка.
– Как гре-е-еческие – протянула Понкина, а потом вдруг говорит: – Мне твоя борода нравится, Землероев. Действительно на пионерского яка похожа. Не хочу, чтобы ты её сбривал.
Кактус схватил зубами Понкин портфель и принялся перетягивать на себя. А Понка – в свою сторону.
– Но к чему, – шипел Кактус Понке, – к чему шесть раз в день двадцать пять копеек тратить?
– Двадцать пять копеек это не страшно, – успокаивала Понкина, – хочешь, я сама тебе эти копейки буду давать? Только не состригай ничего!
Я почувствовал себя лишним. Бородатый Педро! Они с Понкой вели себя как старые друзья, перетягивая портфель каждый в свою сторону. В конце концов, ручка лопнула. Портфель оказался в луже. Никто не обратил на это внимания. Я выбросил туда же Понкин обувной мешок и, не оборачиваясь, побрёл к автобусной остановке.