Условное сумерничание
Гулял допоздна, часов до одиннадцати. Растрачивал, как любила говорить Цыца, время впустую… это она сказала однажды, что если бы я время впустую не тратил, стал бы светилом естествознания. Как Ломоносов! Но раз уж Ломоносова из меня не вышло, временем своим я буду распоряжаться как захочу. Хорошо, между прочим, когда временем распоряжаешься… Ломоносов, небось, многое потерял, если сидел сиднем.
Ладно. Решили, я просто по городу решил прогуляться? Думаете, не нагуляюсь никак? Помните? что я говорил про пригород? Те, кто на Пискарёвке с рождения, давным-давно нагулялись на всю оставшуюся жизнь и проводили вечера дома перед телевизором. Только самые тутукнутые упёрлись, став краеведами. Они шлялись по опасным окрестностям и тонули по шею в больших лужах без названия. В обычных лужах тоже тонули. Тут ведь у нас весной лужи сплошь многокилометровые. Иследовать всё то, что дальше Ручья…тонуть в болотном дристе… писать мелом названия рок-групп везде, где дотянешься… Это заканчивалось детской комнатой милиции. Кого задерживали за поиски земли Санникова в говнотечке, кого за сбор доказательств, что на станции с названием «Хорошо» ничего хорошего не бывает… А я приключений на свою голову не ищу. Мне тонуть в болотце не хочется. Предпочитаю носится по проспекту вдоль проезжей части и перебегать боком на красный свет. А потом убегать, чтоб не догнали… в детскую комнату милиции тоже могут забрать.
Устал, в общем, набегался… Ковыряюсь в замочной скважине, ловлю себя на мысли; не хочу чтобы сегодня в окошко светила луна. Хочу спать… А луна, между прочим, светила в окошко – будьте нате. Такая круглая, как скатанный в шар жёлтый сыр или подкисшая дыня. С выражением лица моего папы после работы… Странный, одним словом, фонарь. Но, зато, совершенно естественный.
В детстве ужасно хотелось, чтобы под моими окнами был такой фонарь. Я бы тогда не включал свет и сумерничал (от красивого слова «сумерничать» ползли по спине мурашки). Но луны на моей половине комнаты не было. Окна переграждал сервант и приходилось наслаждаться сумерничанием условным. Карманный фонарик – не луна с неба, но и его у меня не было. Хотелось… но за давностью лет перехотелось. «Жопку освещать под одеялом будете?» – поинтересовался отец как-то после особенно настойчивых просьб – и надобность в карманном фонарике сразу отпала.
Сегодня свет был не фонариковый, как обычно, а фонарный. Фиг при таком заснёшь. Луна придавала комнате неземной вид. Диван казался предметом из другого измерения. Тени он не отбрасывал. Отец лежал на инопланетянском диване поперёк. Он был захвачен полосой лунного света, как опрокинутая восковая фигура. Под рукой лежали деревянные щипцы для кипячения белья. Приходя со смены, он с ними не расставался. Оборачивал изолентой чёрной, чтобы из рук не выскальзывали, смазывал какую-то гайку и ложился спать в обнимку. Взрослый, а боится! Бе-бе-бе… Может, думает, что он охотник за привидениями?
Я обогнул диван и протиснулся за сервант. Отец спал крепко. С недавней поры он вкалывал сутки и приходил домой через трое – уставший. Хоть кол у него на голове теши. Всё равно не проснётся.
Под ноги подвернулся ящик с барахлом; оттуда как все порассыпалось да поразлетелось… Свалилась бледно-зелёная резиновая ласта. Тут отец перестал храпеть. Но на своей половине комнаты я был в безопасности; я знал, что могучий папаша сквозь сервант ко мне не протиснется.
Распад на молекулы
Матери тоже не видать – значит, ночует у соседки-подруги. Подругу мать называла «Ксюха не разлей вода». А та её, соответственно – «Ирка не разлей вода». Честно говоря, не сразу у меня получалось привыкнуть к такому состоянию родителей после одиннадцати (cперва мама стала дружить со своей «не разлей водой», потом отец начал корячиться в ночную). Днём оба дома торчат, а вот ночью… На фоне их постоянного отсутствия и я взял привычку пропадать – не всегда, чтоб в какую-нибудь Бернгардовку, но по субботам, бывало, приходил домой под утро. Распоряжался временем не как Ломоносов…
Скоро наша квартира стала выглядеть забытой и неухоженной – с рисунками рассеянными на рваных обоях, полуразбитым-полуфанерным окном и гигантским кактусом «сагуаро», пожелтевшим от соседства с батареей. Распад семьи на молекулы. Так называл это состояние Кактус.