…Распад на молекулы начался полтора года назад. Я не появился дома, провёл Новый год с беспризорником в заброшенном здании горэнерго. Мы сидели на обледеневших пластмассовых ящиках. У нас были самопальные петарды из пороха для хлопух и бутылка пахучей зеленой импортной жжёнки. Он был нахальный слепой беспризорник с собакой поводырём. Собака скакала вокруг на волшебной, растягивающейся от нажатия кнопки цепочки. Домой не хотелось. Празднование затягивалось.
Жжёнку открыть так и не получилось. Наклюкались мы, воспользовавшись подаяниями прохожих. Чего нам только не совали! И домашний мёд крепостью градусов в пятьдесят и морковную брагу и поджелудочную от Лысого Веталя… На окне эта жжёнка, поди, так и стоит до сих пор – мы не смогли до неё добраться, усеяв всё вокруг рвотой со сверкающими в звёздной ночи осколками. А потом я потерял ключи. Домофоны тогда ещё были в новинку. Справившись с домофоном подбором цифр, я решил, что наш лифт включается силой воображения. Понятно, что никакого лифта я не дождался, Прислонился головой к раскалённой батарее, безмятежно заснул. Высунул из расстёгнутого воротника клешню, чтобы проветривалась….
Утром отец напорол меня ремнём при соседях, в волшебном лифте. Мама потребовала надеть свалившиеся штаны, заткнуться и немедленно дать заявление о разводе. А отец продолжал орать. На крик вышла та самая «не разлей вода» – Ксюха. Она отвела маму к себе и накормила остатками фантастического салата из тростников, которые командированный муж высылал ей с Кубы. С этого дня мама взяла за привычку подниматься к Ксюхе после одиннадцати вечера. Лишь бы не спать рядом с отцом. У «не разлей воды» она ела салат и ложилась счастливая. А в семь утра стучалась обратно домой – чтобы выпинать меня в школу. Работала мама швеёй на дому. Могла позволить себе гибкий график…
Потом «не разлей вода» разучилась спать в одиночестве. Присутствие матери в её квартире стало совершенно необходимым. Посыпаясь среди ночи, она звала по батарее парового отпления Ирку «Не разлей вода». И Ирка «не разлей вода» сразу же откликалась. Конечно, ей было удобнее на Ксюхином диване для посиделок, чем на пушистом поролоновом коврике, некогда служившим утеплителем для гаража. Делить кровать с отцом мама с тех пор отказывалась
Времена, когда мама делала это из вредности, давно прошли. Отец сообразил, что разливаться эта вода не собирается и назло устроился работать в ночную смену. А я оказался предоставленным сам себе. Такой вот распад на молекулы наблюдался в нашей квартире.
В том ручье я живу…
Лежу, натянув ватное одеяло до ушей. Одни уши только торчат. Вспоминаю, как обычно, всякую ерунду. А как только вспомнилось про «не разлей вода» никакой мочи не стало. Переступил через разбросанные штаны и футболки, прошёлся по комнате. Отец не пошевелился. Свет я решил не включать. Только в ванной пустил оба крана одновременно…
Усевшись на унитаз, я снова задумался. Если Добробабу растерзали медведи, кого же мы хоронили? Медведи оставили для опознания части тела, да? Небось, натянув лицо на трухлявый пень, подписали: «Борис Добробаба, преданный муж, внимательный отец, любящий дед»? А как ещё? Кто-то должен был рассказать составителям некролога, что с ним случилось в лесу, не упоминая при этом ни меня, ни Дашуху.
«Армия Трясогузки» не было не ни добавлено позже, ни подписано поверх, а выведено одновременно с прочими надписами. Тем же почерком. Парторг Добробабы не мог об этом не знать – она заверяла некролог своей подписью.
«Матушка возьмёт ведро-о-о-о. Молча принесет воды», – донеслось с кухни.
Радио веселилось на всю катушку. Захотелось по ведро ещё раз – уже чисто психологически. Но, поднатужившись, я понял, что больше не могу. Тогда я пошёл на кухню и замастырил себе бутерброд – огромный, в половину батона.
Мысли, мысли…Что со мной? Как будто маялся чем-то? Или просто не спалось.
Отзвучали «Подмосковные вечера». Завелось бзиканье, отсчитывающее последние секунды до полуночи. С последним, самым длинным писком часов кто-то постучал в окно нашего этажа. Пригляделся – Дуняша. Я хотел открыть ей окно, но Дуняша приложила палец ко рту. Свенулась змеёй и тут же, с резиновым неприятным свистом – в форточку!
Думаете я не перепугался? Перепугался! Больно мне надо, чтобы такая Дуняша ко мне приближалась. Особенно я был против того, чтобы вошла в полосу света выделяемого луной.
– Стой, – сказал я строго. – Стой и не выходи на свет.
– А то чего? – гадючно усмехнулась Дуняша.
И одежда у неё была вся как кожа гадючья.