Дома в Полюстрово непохожи на грязно-белые кирпичи пискарёвских многоэтажек. Кирпичи жёлтые, вытертые, с еле заметным оттенком грязи, как плохо выбитый от пыли ковёр – и мне почему-то нравилось. На первом этаже были приторочены ящики для цветов; самая настоящая архитектура. Доставляло удовольствие считать их по очереди – ящик, ящик, ящик…. Тут же доживал свои последние дни старый универмаг. Стоял себе трёхэтажным чемоданом на углу, приземистый как безногий слон, ухмылялся тёмными окнами. Ничего интересного внутри не было. Снился он почему-то исключительно в мрачных тонах, вперемешку с кошмарами.
В кармане приходил в себя белк имени Францисска Ассизского. Хотя Дуняша сказала, что это белка была, а не «белк». Ладно. Называть белку Францисской я пока не привык. И продавать я её не собирался. Посмотреть бы на того, кто захотел бы дать за зверька меньше ста тридцати рублей!
– Не боись, Белк имени Франциска Асизского, мы просто ходим… гуляем, – бормотал я, хотя зверь не мог меня слышать.
И вот показалась рыжая надпись «Кондратьевский».
Вот мужик с игрушечными мышами… Пустые миски несут, поутру наполненные мотылём – значит, можно разворачиваться и брести обратно: рынок скоро закроется. Я всё боялся, что белка примется делать в рукав. Такие дела она оптяпывала очень ловко. Импровизировала как виртуоз-балалаечник.
В общем, слонялся я по полупустому птичьему ряду, пока не услышал:
– Стоять!
Голос был знакомым. Не обращать внимания и всё… до тех пор, пока не хлопнут по плечу или не наградят «боцманской каплей». Признаться, я уже начал привыкать к тому, что все вокруг безумно рады моему появлению, будь то Понка, или тётя Роза Холмолайнен. Так что в этот раз я решил не оборачиваться.
А голос опять:
– Стоять, Когыть, стоять! Стой, когда тебе говорят! Кхе! Пацн…
Из небольшой кучки любителей хищных птиц, линчующих ящерицу, выделился Карл Симеонович Лёйдхольд. Запахло Бернгардовкой, ужами и чаем из лебеды.
Приезжай ещё, пацн, в Бернгардовку
– Как дела, пацн?
Дед по-прежнему произносил всё на первый слог. Звучало это намного чеканней немецкого; пацн.
– Меня зовут Боря, – кисло сказал я.
– Помню. Не Боря, Крабов тебя зовут. Как поживаешь? На яркий свет без надобности не выскакиваешь? – дед спрашивал так, как спрашивает зубной врач о поведении новой пломбы. Интонации зубного врача мне не нравились.
– Не выскакиваю я никуда….
– На лунный, тогда, ползёшь? Бабы, небось, диву даются?
Он помолчал.
– Ну, ползают вокруг бабы?
Не хотелось рассказывать деду про неудачу с Понкиной.
– Дуняша! помните? Та, что с Гражданки дальше Ручья….
Дед насыпал горсть белых таблеток (этот запах был знаком, но откуда он? Всё из той же Бернгардовки?) и отправил в беззубый рот.
– Плёха та самая, значит?
– Что?
– Плёха… Хреново, говорю, когда такая гражданка вокруг тебя скачет… В каком ручье теперь живёт-обитает она?
– Не знаю… дальше Ручья.
– Тут не в ручье дело! Она в формалиновой банке должна жить! – заорал Кактусов дед неожиданно, – как всё ее племя – понял?
Нас прикрывал плоский пожарный щит с треугольными вёдрами («чтобы не спёрли»). Люди оглядывались. Я, пусть и с белкой в руке; но ещё мог сойти за молодого хулигана, с такими не связываются. Седой же, стройный, затянутый в сюртук Карл Симеонович на молодого хулигана совсем не тянул. Во взглядах прохожих читалось одно – помочь деду добраться до вытрезвителя.
– Закатай гражданочку в банку. – командовал дед. – Давай, Кострома. Тебе это, в сущности, нужно. Не мне, уж точно… не ей. А тебе!
Дед закурил, закашлялся и сбавил голос. Опять заговорил про любовь-чёрную магию и про то, что никто не возвращается к нему в Бернгардовку прежним. Называл меня Костромой… короче, производил впечатление буйнопомешанного.
Я уже очень хотел домой. Белка в рукаве собиралась какать.
– Ты только не ссы, – хлопнул по плечу дед, – главное, всё хорошо у тебя? А других, может, уже давно плохо!
Он обвёл рукой людей.
– Друзей новых завёл себе наш мальщюган. Подругу-дуру… Бабы за ним ползают… – он объяснял уже при всеобщем внимании: – Врагов наживает… но всех победит.
Как бы он не кликушествовал, как не кудахтал – всё же он доводил до моего сведения какую-то важную информацию.
– Приезжай ещё пацн в Бернгардовку. Траву покосишь – денег тебе дам. Сколько нужно дать денег?
Я уже вёл его под руку к выходу. Решил довести до трамвая, чтобы без дружинников обошлось: насчёт денег-то.