Я упал в бельё лицом вниз и пролежал так минут пятьдесят. Потом стало холодно. Я напустил горячей воды – чтобы чуть-чуть бы и кипяток; в этом кипятке я продержался еще минут десять.
Планета Тили-Бом
Подходил к концу учебный год. Кактус таскал портфель Понкиной. Алгебраичка Цыца отказывалась видеть во мне Ломоносова. Коржики и сахарные десятикопеечные язычки в буфете заменили на кашу… Эти мелочи меня не смущали. Бурлившую пенками кашу можно было перетерпеть, зная, что скоро учёба закончится. Удивляло другое – жизнь в школе не менялась все девять лет. Даже страшилку такую придумали: дескать, роли в школьном спектакле заранее распределены и отрепетированы! Учёбный процесс – спектакль с заранее придуманным сценарием! и хрен реализуешься; ни в скорочтении, ни в подступах к высшей математике, к которой у меня, как ни крути, был талант.
Сценарий был составлен с таким расчётом, что Раков никогда не проявит себя перед классом, а Понкина ни разу не опоздает. На первом медосмотре каждому из нас прицепили табличку с цифрами; «шестой» или «восемнадцатый». Первое место было закреплено за каким-нибудь Добробабой или Головастенко, последнее, вероятно, за мной. Головастик, кстати, первым не хотел стать никогда; как-то предрёк с умным видом, что после школы будет качаться на люстре, посматривая на своё фото на красном дипломе как в зеркало; девочки завизжали, всем стало не по себе.
Когыть же невзирая на правила, шептал – если хочешь чего-то добиться, вперёд. Ломай стереотипы, берись за всё. Суй морду в огонь вместо хвалёного Головастикова. Рано или поздно система дасит трещину и алгебраичка Цыца снова скажет, что ты Ломоносов.
Прячась в учительской на медосмотрах, я когда-то примерил на себя все общественные нагрузки – от скуки. Теперь оставалось лишь вставить в коленкоровую кассу для счетных палочек бумажку с фамилией Раков…. Головастенко хохотнул, опорожнил специальный политинформационный портфель и ускакал в буфет, есть молочную кашу… я поплевал на руки и взялся за дело. Ох и скандал же поднялся, когда я разложил перед завучем Танищевой кучу вырезок из газеты «Футбол-Хоккей» и порекомендовал спросить за ближневосточный конфликт у комментатора Фарида Сейфуль-Мулюкова! «Головастенко! Где Головастенко?» – кричала отчаянно вслед Танищева. А я уже убегал контролировать процесс сбора макулатуры.
Уж и не помню, сгорела ли та макулатура или пункт взорвался… В школу после этого я не пошёл, убедив маму, что занят дополнительной нагрузкой на физкультуру. Сидел, слушал по радио квачей, сорудил дома турник и натренировался подтягиваться пятнадцать раз в клешневом захвате. Белка Францисск выучилась cо скуки впадать волшебную спячку; с того злосчастного дня она так и лежала в коробке от мокасин, накрытая для верности салфетницей.
Когда отсутствие Ракова заметили, я передал через Цыцу что перехожу на удалённое обучение.
– Сорвался, ворвался, – гудел встревоженный улей учителей.
Цыца высказалась, что, дескать, ещё можно всё изменить, если поговорить с родителями…Мать пришла с собрания злая. Весь вечер она добивалась ответа на вопрос, какая дрянь мной овладела – но мы оба знали, что это за дрянь. Я вёл себя плохо будто по злому наитию. Будто кто-то мной и вправду мной руководил. И по ночам я видел этого «кого-то». Вроде баба какая-то, но почему-то с пенистой, кудрявой бородой как у Посейдона.
Несколько раз я пытался рассмотреть эту бабу. Получалось в точности как с Понкиной; борода улетала, а баба хохотала ядовито-заливистым смехом… потом разваливалась на куски. Лица под бородой было не рассмотреть. На ней была кофточка Газелькиной и лосины Дуняши.
После собрания, учителя один за другим отказались принимать меня на уроках неподготовленным. Они заняли оборону; я усмехнулся и попёр с неожиданной стороны с абордажными крючьями. Беру и выстригаю себе нечто вроде ирокеза в виде кокошника. И одновременно начинаю штудировать учебники с утроенной силой! Учёба далась легко… Я стал уроки на две недели вперёд, а по алгебре даже больше (позаимствовал у Цыцы брошюрку с ответами). Теперь я знал всё от начала до конца, а вызывать к доске меня перестали (ещё бы, с таким коко …). Одна Цыца, наоборот – вызывала и вызывала меня, смотря с восхищением. Казалось, она была влюблена в меня, клянусь, без всякого животного магнетизма. «Ломоносов!», – то и дело кричала она.
В ответ на такие крики я взял за правило специально ошибаться. Потом шипел с камчатки правильный ответ, и Цыца за голову хваталась в недоумении….