Мария мне тоже нужна. Или нет?
— Привет, красотка!
— Я выбросила пистолет в иллюминатор.
— Ого! Теперь придётся писать рапорт…
— Макс, прошу тебя, вернись в каюту. Уверена, что найду слова, которые ты услышишь.
— Только слова?
Я почувствовал, как она улыбнулась.
— Бутерброды на столе. Включаю чайник. Ты расскажешь, что сочтёшь нужным. А я расскажу всё, о чём спросишь. Это достаточное условие?
— Иду, милая, — я уже был на ногах. — Извини, по второй линии кто-то пробивается.
На второй линии был не «кто-то», звонили из Штаба. А просто так они звонить не будут.
— Неприятности? — спросил я.
— Мегасоц запустил крылатые ракеты, — привычно спокойно доложила Светлана. — Три штуки. Дональд разглядел их в своём телескопе недалеко от Копенгагена, на инфракрасном. Но он нам больше не поможет. Его спутник ушёл за горизонт.
Впервые я был готов послать всё к чёртовой матери. У меня вот-вот наладятся отношения с девушкой, которая четыре часа назад меня расстреляла. А тут какие-то ракеты! Может, их собьёт кто-то другой?..
— Время подлёта?
— Сорок минут. Амеры ещё не знают. Никто не знает.
— Чем зарядили?
Она, как и я, терпеть не могла вопросы, на которые не может ответить. Промолчала.
— Перезвони за десять минут до подлёта.
— Позвоню, шеф. Надеюсь, вы на меня не в обиде?
Я не ответил. Может, работу бленкера Крецика проверить на Светлане? Или всё-таки рассказать обо всём Никанорову? В конце концов, он эту кашу заварил. В невменяемости не замечен. Напротив, решив, что представляет угрозу для человечества, улаживал проблему системно: то есть, летально и навсегда.
— Максим? Ты постригся?
Ксения! Зал второго этажа. Я и не заметил, как вышел из каюты и спустился. Меня погубит не атомная бомба, а рассеянность…
— Ты меня преследуешь?
Ксения обиженно поджала губы:
— Простите. Искала, чтобы вернуть оптику.
Я принял у неё из рук бинокль, а она круто развернулась и выбежала из холла в сумерки, на палубу. К своему месту под шлюпкой.
Ну, вот. Обидел человека. Может, предложить ей переночевать в триста седьмой?
«Ну, ты жук!» — с восхищением прошептал Демон.
Я быстренько подавил очаги альтруизма и спустился в сто третью, постучал. Мария открыла, выскочила навстречу и обняла меня за шею.
— Не нужно стучать, милый. Мы здесь вместе живём.
Она сделала шаг назад и замерла. Она смотрела на «ёжик» у меня на голове, на мой загар… а потом взяла за руку и повела к столу. Свечи, вино, бутерброды с икрой, дольки ананаса… красиво!
— Что празднуем?
— Последнее примирение. Мы больше не будем ссориться. Обещаю!
Я обратил внимание на её платье выше колен: плечи открыты, сквозь тонкую ткань проступают соски.
— Ты решила меня соблазнить? Так я давно…
Она закрыла мне рот поцелуем.
Через долгую, сладкую минуту решительно отстранилась и властно указала на кресло.
— Присядь. Я должна сказать что-то важное. Пожалуйста, сядь!
Я сел, а она сделала несколько шагов к двери и обратно. Мимо меня. Я обратил внимание, что она босиком. Как девчонка!
Села на кровать, подобрала под себя ноги и вдруг выпалила:
— Я сдаюсь! Ты — главный.
Мне не пришлось стараться, чтобы сделать глаза круглыми. Само получилось.
— Я долго думала, и решила, что тебе нужна помощь. К Васнецову ты, конечно, никакого отношения не имеешь, но «марсианскими» возможностями обладаешь. Приобрёл их недавно, через бленкер Никанорова. Что дальше делать, не знаешь, но, как можешь, пытаешься творить добро…
Я вспомнил расправу над чекистами, и мне сделалось холодно. Уловив тень на моём лице, Мария заторопилась:
— Хочу сказать, что больше не буду требовать, и сделаю всё, о чём попросишь. Что ты можешь на меня положиться, и я согласна, что ты был прав: стреляла с перепуга, о чём сильно жалею. Я не прошу поверить мне сейчас, но прошу дать время, чтобы доказать, что я не полная дура…
Она закрыла ладонями лицо, а я бухнулся перед ней на колени и обнял за талию. Даже если она врёт, я отчаянно нуждался именно в тех чувствах, которые она разыгрывала. Именно их не хватало, для завершения каких-то процессов у меня в душе.
И этим процессам безразлично: искренние эти чувства или только имитация. Оказывается, так тоже бывает.
Я нервно рассмеялся, закашлялся и вдруг разрыдался. Как оказалось, жернова прошлого и будущего всё это время нещадно уродовали мою психику. Самоконтроль дал трещину, и из неё расширяющимся потоком хлынула тихая ненависть: к холодному, голодному детству, к юности без неба и красок, к безотцовщине и к равнодушию, с которым мир смотрел на мои попытки не стать чудовищем, без сердца и разума.