Он вовсе не собирался удивить или потрясти нас, нет, он говорил то, что думал, и, может быть, именно поэтому, по крайней мере на меня его слова произвели неизгладимое впечатление. А Скотт не спеша развивал свою мысль:
-- Согласно статистике, кстати, тщательно скрываемой, уже сейчас каждый пятый рождающийся в стране ребенок -- мутант. Примерно так же обстоят дела и во всем мире, разумеется, где-то хуже, где-то лучше... То, с чем ты столкнулся -- не самый распространенный вид мутации. Это так называемый симбиоз синдрома Аперта и синдрома Йохава... Парадокс трагедии рода человеческого в том, что мутанты вопреки всем законам природы становятся все более жизнеспособными. У мутантов рождаются мутанты. Причем далеко не всегда это родительская копия. Эксперименты матушки Эволюции продолжаются... Но что это я говорю о законах природы,.. -- законы-то, вероятно, уже не те. Несмотря на все старания системы здравоохранения, нормальные дети мрут как мухи. Из тех, кому сейчас три -- пять лет, половина -- с серьезными изменениями наследственности. И лично я не считаю эти данные завышенными...
Скотт оставил нас на пару минут, вышел в столовую за бутылкой виски, а вернувшись, продолжил:
-- Имя Павел Томашевский Вам не знакомо? Ему, пожалуй, больше, чем кому-либо из смертных, известно об этой проблеме. Он даже готовил к изданию книгу, плод десятилетних исследований,.. -- Скотт говорил все медленнее, все тише, -- ...я знал когда-то его: честолюбивый, уверенный в себе, дотошный до мелочей и всегда соривший деньгами...
-- Ты не испытываешь к нему особой приязни,.. -- заметил я.
Скотт промолчал. Тогда я спросил, в Париже ли он.
-- Хочешь познакомиться с ним? -- ответил Скотт, посмотрев мне в глаза. -- Знаешь, встреча с Томашевским не сулит ничего доброго. Недавно его убедили не выступать с серией статей о мутантах, у него были крупные неприятности... Одним словом, это не та тема, о которой говорят вслух... Потому-то и книга его не увидит свет... Впрочем, вот его адрес, -- и Скотт протянул мне свою записную книжку.
* * *
Уже на следующий день я решил удовлетворить свое любопытство.
Я оставил свой "ситроен" в ста метрах от дома Томашевского. Было около одиннадцати часов дня. И без того редких прохожих в этом тихом квартале распугал по-осеннему моросящий дождь, но утопающая в зелени каштанов набережная отметала всякую мысль о том, что лето уже покинуло Париж. И все-таки непогода именно по-осеннему словно нашептывала: "Какое, собственно, тебе до всего дело?.."
Однако в тот момент я поравнялся с четырехэтажным, одновременно богатым и изящным, особняком в стиле барокко, из которого выходил солидный господин в черном элегантном костюме. Он был шатен, роста -- выше среднего, с сердито-сосредоточенным и в чем-то печальным лицом, спрятавшимся за очками с толстенными стеклами; что-то было в нем от Пьеро, но Пьеро, ставшего совсем взрослым, с крупным носом, округлым подбородком, по-бульдожьи отвисшими щеками. Прячась под зонтиком, поеживаясь от непривычной для августа прохлады, он осмотрелся по сторонам, перешел улицу в двух-трех шагах от меня и направился вдоль набережной, приближаясь к тому месту, где стоял мой автомобиль.
Это и был профессор Томашевский, я не мог ошибиться,-- просматривая намедни старые журналы, я нашел его фото.
Павел Томашевский не спешил. Я без труда нагнал его и представился.
-- Простите... Я Вас не знаю, -- вежливо-холодно отвечал он.
-- Но Вы знаете доктора Скотта? -- несмело спросил я.
-- Вильяма,.. -- брови его взлетели кверху, он усмехнулся наполовину грустно, наполовину, уж так мне показалось, презрительно, -- ...Вильям Скотт. Вы друзья, коллеги?.. Так чем обязан?
Я солгал, сказав, что хочу подготовить статью для одного научного журнала...Однако Томашевский, услышав, что речь идет о мутантах, напрочь отказался иметь со мной дело. Сколько красноречия и сил потратил я, чтобы убедить профессора в моих честных намерениях, и все впустую.
Так ни с чем я и вернулся домой.
Вопреки обещанию вечером не заехал Скотт.
Дождь усилился. Уютно расположившись в кресле, я сел у открытого окна... Наполненный пьянящей свежестью воздух, шелест листьев, вздрагивающих под ударами капель, и их барабанная дробь о крышу дома и дорожки сада, раскаты грома за вдруг расщепившими небо молниями, и безумного нрава ливень, то низвергавшийся сплошной лавиной, то резвящийся, как игривый котенок...
Я любил такую погоду, особенно ночью.
-- Мсье, -- прервал мой отдых вошедший в кабинет Гарольд, -- Прошу прошения, принесли письмо...
Я взял конверт, бросил мимолетный взгляд -- обратного адреса не было, -- быстрым движением вскрыл его и пробежал глазами четыре короткие строчки.
"Месье де Санс!
Я располагаю сведениями, которые несомненно заинтересуют Вас. Это касается Вас и Вашей семьи. Жду Вас завтра в 12.00 у бара "Глобус".
Доктор Рейн".
Я не знал никакого доктора Рейна, кто он и что ему от меня надо, но, раздумывая над тем, что бы это значило, с чем связано, почувствовал взгляд Гарольда.
-- Что-нибудь еще? -- увидев, что он еще здесь, удивился я.
-- Мсье, сегодня утром Вы говорили, что едете в Пюто... возможно Вас это заинтересует -- там какое-то убийство...
Я кивнул, отложил письмо. У меня и в мыслях не было, что то, о чем сообщил мне Гарольд, хоть как-то касается моей поездки, но тем не менее включил телевизор и застал уже конец репортажа:
"Итак, сейчас трудно сказать, чей это труп -- хозяина ли дома, или неизвестного пока полиции лица," -- закончил его молоденький репортер.
На экране выплыла заставка вечерних новостей, затем появился диктор, заговоривший о политике, терактах, наводнениях, футболе и прочем. Но я не слышал его, у меня перехватило дыхание... Репортер стоял на фоне дома Томашевского.
6.
Скотта я пытался найти на протяжении всего последующего дня, почему-то уверовав в то, что он многое сможет мне объяснить, что о Томашевском, об убийстве он знает гораздо больше всей пишущей братии. Но в клинике его не видели, дома отзывался автоответчик, не брали трубку и в машине. В конце концов, отчаявшись найти Вильяма (Филидор же уехал еще днем раньше), я с бесполезной и глупой злостью на своих друзей, вернее, на их отсутствие, томясь от бездеятельности, заперся у себя в кабинете. Вы спрашиваете о докторе Рейне? Я не встречался с ним. Письмо вылетело у меня из головы. Я был рассеян, интуитивно ощущая приближение беды. До сих пор не могу понять, что подтолкнуло меня тогда, около 21.00, сорваться с места и помчаться в Пюто.
В этот раз я оставил машину за квартал от дома Томашевского, у моста через Сену, и, спустя десять минут, притаившись в тени дерева, находился рядом со знакомым особняком. Двое полицейских у дверей, изнывая от скуки, рассказывали друг другу что-то смешное, то и дело нарушая тишину ночи раскатами грубого приглушенного смеха. Они не заметили меня. Некоторое время я наблюдал за ними, изучал дом, раздумывая над тем, как проникнуть внутрь, пока не обнаружил то, что искал: крайнее, ближнее ко мне окно второго этажа было приоткрыто; не составило бы труда и забраться наверх, так близко к стене здания одно из деревьев протянуло свои ветви. Однако раньше надо было перелезть через освещенную фонарями высокую чугунную ограду, почти на виду у полицейских.
Я все же рискнул... и, спрыгнув с ограды, прижался к газону, словно страус, зарывшийся головой в песок, не смея поднять взгляд. Обошлось -- они слишком увлеклись разговором. Прячась за кустами роз, я подобрался к дереву, что должно было мне помочь, вскарабкался по нему на карниз, еще немного -- и осторожно открыл окно пошире. Вновь донесшийся снизу смех заставил меня вздрогнуть. Я отпрянул от окна, наверное, слившись со стеной здания. Но размеренный гул голосов успокоил меня.
"Ну же!" -- подтолкнул я себя...
Отправляясь туда, вряд ли я подчинялся какому-либо конкретному плану, скорее, все произошло спонтанно. Фонаря не оказалось под рукой, и мне пришлось довольствоваться слабым светом с улицы. По-видимому, я оказался в кабинете Томашевского, то есть там, где, как писала утренняя пресса, нашли обезображенный до неузнаваемости труп. На какие-то секунды мною даже овладели сомнения: "Что это? Ловушка, случайность или чья-то беспечность?" Разглядел тяжеловесный письменный стол, на нем -- лампу. Опустил светонепроницаемые шторы и включил свет.