— Неважно, что я думаю, — произнесла она. — Но я защищала Фредерика. До конца. Это все, что я могу сказать.
Ее лицо застилал дым от сигареты, она подняла руку, чтобы поправить волосы, но рука замерла в воздухе. Дым рассеялся. Мари заглянула в ее пустые глаза и все поняла.
Мишель Андре засмеялась. Колким смехом, словно уронила банку с иголками на пол.
— Разве жизнь не спектакль, в финале которого вся слава достается паяцам? Я не хотела видеть Фредерика. Он Напоминал мне о прошлом. Сын слишком много значил для меня. Я никогда не рассказывала ему о его настоящем отце. Хотя, наверное, следовало это сделать. Я плохо знала своего сына. Не сумела разглядеть, что для него действительно важно. Теперь я вообще ничего не вижу. Только смутные пятна. Так что не знаю, как вы выглядите. Красивы или уродливы, веселы или печальны, равнодушны или рассержены. Вы для меня — тени в темной комнате. А скоро для меня все погрузится во мрак.
Каштановый голос, как волосы на старом фото. Никаких эмоций, никаких движений, только констатация факта. Женщина встала, подошла к роялю и начала играть. Она улыбнулась так, словно могла видеть себя со стороны и смеяться над этим зрелищем.
— Пальцы заменяют мне глаза. У меня осталась только музыка. Как я уже сказала, обида — бесполезное чувство. Горе тоже. Они никуда не ведут. Как мелодия без финального аккорда.
Мари хотелось закричать. Выбежать из комнаты. Мелодия вцеплялась в нее своими когтями, всасывалась в кровь, как яд. Эта чертова Мишель Андре нарочно выбрала музыку, которая брала за живое. Мари разрыдалась, и Анна обняла ее, чтобы утешить.
Мишель Андре доиграла мелодию до конца. До финальных аккордов.
— Я покажу вам вашу комнату, — сказала она. — Вы будете ночевать в спальне Фредерика, мне помогли поставить туда еще одну кровать. Потом, если хотите, можете принять душ или прогуляться. Я сама и носа не высуну на улицу в такую погоду, но вы же впервые в наших краях. Потом я подам ужин. Отсюда слишком далеко до ближайшего ресторана. Проще вернуться в Стокгольм или съездить в Париж.
Она поднялась и направилась к одной из закрытых дверей. Анна извинилась и вышла в туалет. Мари прошла с Мишель в бывшую спальню Фредерика.
Это была небольшая опрятная комната, но создавалось ощущение, что они перенеслись в другое время. На полках стояли детские книжки в потертых переплетах, в шкафу теснились плюшевые мишки, куклы, коробки с мозаикой и красками. На окне висели пожелтевшие от времени занавески. Единственный новый предмет — кровать, застеленная свежим белым бельем с кружевами. На полотенцах и на наволочке вышита монограмма «М. А.». Мари подошла к старой кровати Фредерика и провела рукой по покрывалу. До нее донеслись слова Мишель Андре:
— Ты гадаешь, почему я рассказала то, что рассказала. Тебе этого недостаточно. Ты не понимаешь, почему я не расспрашиваю вас о Фредерике. О его работе, жизни, друзьях… о том, чем он занимался последние годы. Что вы о нем думали, чем объясняете его самоубийство. Но мой рассказ — те самые недостающие кусочки мозаики, которые вам нужны. Мне и так все понятно.
Мари смотрела на ее красивые волосы, нарисованные брови, рот той же формы, что и у Фредерика. Она снова заплакала, Мишель не проронила ни слезинки.
— Вы говорите, нам нужно понять, что случилось. Понять или простить?
Губы Мишель изогнулись в едва заметной улыбке. Невидящий взгляд пронзил Мари насквозь.
— Ужин будет подан в семь, — произнесла она и вышла из комнаты.
Вскоре снова послышалась музыка. Эдит Пиаф. «Гимн любви». Мрачная песня о любви. Мари подошла к книжной полке и провела пальцами по корешкам. Сказки о принцессах и рыцарях. Потом она присела на кровать Фредерика. Он мертв. А может, Фредерик не погиб в той аварии? Может, он умер уже давно, потому что был не в силах видеть людей, которым на него наплевать. Может, его сердце вспыхнуло от ненависти и превратилось в пепел, унесенный вдаль ветром.
Глава двадцать четвертая
Мари лежала под мягким пуховым одеялом. Взгляд ее блуждал по деревянному потолку. Наверное, Фредерик когда-то тоже разглядывал эти доски. Никогда уже ей не оказаться с ним в одной постели. Он не пришел к ней в тот вечер. Слишком поздно она это предложила.
В соседней кровати лежала Анна. Мари чувствовала, что та тоже не спит. Возможно, думает об изысканном ужине, который им подали на фарфоровых тарелках, и о вине в старинных хрустальных бокалах. Мишель Андре приготовила рыбу, рататуй и мелкий картофель, причем ничего не пролила и не перепутала. Анна спросила, давно ли у нее начались проблемы со зрением. Та ответила, что зрение ухудшалось постепенно с тридцати лет, и скоро она ослепнет окончательно.