За компьютерами сидела парочка сутулых совершеннолетних длиннот, остальные места были пустыми. В пепельнице курилась сигарета, стояли жестянки с пивом, прямо на клавиатуре валялся недоеденный бутерброд, а на полу – пустые бутылки с энергетиком. Длинноты давно закончили школу. Они учились на третьем курсе местного политеха и подрабатывали в клубе сисадминами. Чары Эммы Николаевны на них не распространялись. Не отрывая взгляда от монитора, длинноты продолжали играть. Я завороженно смотрел на монитор, где мужик в «алкоголичке», носился по вагонам метро, раздавая тумаки пассажирам. Мужик выскочил на полпути и, подбежав к будке с контролёршей, повалил будку на бок. Несчастная контролёрша пыталась выбраться, но мужик, подпалив будку, стремительно умчался вверх по эскалатору, расталкивая попутчиков. Попутчики летели кубарем по ступеням, а на экране мелькали зелёные, жёлтые, голубые цифры и золотое слово «Bonus». Лошары, желторотики. Когда я проходил эту миссию, то спихнул будку на рельсы, заработав кучу очков за каждую станцию, через которую подземка её протащила.
Хрустальную тишину клуба разорвало пошлое клокотание воды, сброшенной сливным бачком в унитаз. В дальнем углу открылась дверь и нашему взору предстал ещё один школьник, смотревший на учителя взглядом лисицы, по ошибке выскочившей на охотника с ружьём. Раздался дребезг разбившейся посуды и Эмма Николаевна бросилась на шум. На кухне, столпившись, словно зэки в карцере, стояли её ученики, а с ними незнакомые, малознакомые и полузнакомые школьники из соседних домов и окрестностей.
– Дивющка. Извинти, сида низя.
Хозяин клуба вежливо, но настоятельно пытался защитить свою клиентуру. Клиентура, пережив первый шок, вернулась на свои места. Банки с пивом полетели в мусорное ведро. Сигарета осталась нетронутой, школяр сделал вид, что к куреву не имеет никакого отношения. Ученики косились на Эмму Николаевну исподлобья. Оплаченное время утекало в трубу и жадность взяла верх. Сначала один, потом другой, а за ним и все остальные робко вернулись к игровому процессу. При училке стремились не беспределить, ограничивались избиениями прохожих и грабежом автомобилей. Кто-то аккуратно разгромил цветочный ларёк.
В воздухе явно ощущался греческий бриз. Безмятежное спокойствие, последнее предупреждение, грозное дыхание палача, закрывшего лицо лиловым колпаком. Эмма Николаевна повернулась к Серёжке.
– Шаин, быстро встал из-за компьютера!
– Ну, Эмма Николаевна, ну пожа-а-алуйста. Я же не в школьное время…
Серёжка оправдывался, не отрываясь от монитора, где творилось то, за что господь спалил Содом и Гоморру. Эмма Николаевна сгребла Серёжку в охапку, пытаясь стащить со стула. Тот, цепляясь ботинками за ножки стола, повалил на пол клавиатуру. Его куртка задралась, оголив тощий подростковый живот. Шаин бился как лев. Вырвавшись, красный и растрёпанный, поднял клавиатуру и поправил куртку. В глазах, упёршихся в экран, застыла дикая ярость и вселенская обида. Эмма Николаевна ткнула кнопку, выключив компьютер. Серёжка включил. Эмма Николаевна, оторопев от такой наглости, снова щёлкнула блестящей кнопкой. Серёжка не хотел сдаваться. Зелёная лампочка опять замерцала. Тогда Эмма Николаевна выдернула кабель из розетки, отключив компьютер слева. Раздался раздражённый вопль. Неловко повернувшись, малолетний игрок смахнул на стол бутылку с энергетиком. Бутылка, булькая, катилась по столу, заливая пол пахучей пенной жидкостью. Когда струя прошлась по лаковым штиблетам Эммы Николаевной, началась гроза. Училка неистово металась по клубу, нажимая резеты[1], отключая системники, вырывая штекеры и кабели. Хозяин бегал за ней в попытке урезонить. Ученики стали качать права, напирая на «внеурочное время». Прибывший наряд милиции выставил всех на мороз. Через десять минут, разобравшись, учеников запустили обратно. Меня с сыном и Эмму Николаевну, на свою погибель, увезли в участок. Не прошло и часа, как возле РОВД собралось около тридцати человек во главе с председателем греческой диаспоры и руководителем администрации района. Приехала пресса. Начальник РОВД, сожрав полпачки валидола, уверял, что разберётся в случившемся, но Эмму Николаевну было не остановить. Она писала заявления, давала показания, заставляла меня подписывать какие-то бумажки и жутко злилась, если я отказывался. Лишь глубокой ночью, озаряя сонные улицы красно-синими всполохами патрульной машины, нас развезли по домам.