Она отказала, конечно.
А вчера, в небольшом леске неподалеку от нашего поселка, он повесился. Забрался высоко-высоко, много выше, чем нужно, накинул веревку на толстую ветку вяза, натянул на голову петлю и рухнул вниз.
И, как стервятник, надо мной кружит этот чертов вопрос, грязный вопрос, черный вопрос: а что если он умер за жизнь, которой никогда не жил, которой не смог бы жить, которая была только в его мечтах? А вдруг он придумал счастье? Боже, если бы я мог рассказать ему, что это чуть-чуть более сытое существование – злая насмешка, гадкий мираж, и нет никакого счастья, а только одиночество и слезы.
Если бы я мог.
Мне кажется, что однажды он загорелся, запылал, понесся вперед, миновал финишную черту... и не остановился, плюнув на сорванную ветром кепку и то, что гореть нельзя вечно – и полетел дальше, без оглядки, вдыхая полной грудью, будто наперегонки с самой жизнью, свободный, свободный...
Я и теперь часто вспоминаю ту посыпанную сахаром гречку в жестяной миске.
Конец