Можно сказать, что незримых обитателей этого места связывал некий тяжкий нерасторжимый обет молчания, давящий всюду в атмосфере. Ни одного голоса, ни одного шороха не долетало до нашего слуха. Весь монастырь был словно заколдован.
Проходя далее, мы видели время от времени какую-нибудь совершенно черную тень, сидящую на каменном выступе, тень с очертаниями человека и неподвижностью статуи. Это были старые монахи, причастные оцепенению своего монастыря. При нашем приближении они даже не приподнимали склоненную к груди голову.
Вдруг раздался какой-то странный стук – деревянный, сухой и повелительный, отзывавшийся в тиши монастыря, словно падающий в колодец камень. Мы инстинктивно повернули голову в его направлении, но темнота не позволила нам увидеть ничего. Спустя немного времени стук раздался снова и через такой же промежуток времени повторился опять. Казалось, будто некое таинственное скрывающееся за двумя вековыми кипарисами существо развлекалось тем, что приводило нас в недоумение. Однако нет: повелительный стук был призывом. Один из сопровождавших нас монахов пояснил, что так созывало на молитву ручное било.
И действительно, вскоре мы увидели, что какие-то черные тени выходят из келий и арок и шествуют, отдельно друг от друга, в одном направлении – к центру двора, где возвышалась громада византийской церкви. Некоторые из этих теней мы встретили по дороге к гостевым покоям: ни одна из них не поздоровалась и не взглянула на нас. Они ступали, словно во сне, шагами, не производившими совершенно никакого отзвука на плитах, проходили мимо нас немые и неземные, словно призраки, и исчезали во мраке церкви, будто поглощаемые кем-то…
Поев в гостевых палатах, мы тоже отправились на службу. В церкви царила та же атмосфера оцепенения, в которую был погружен монастырь. И сама служба была какая-то странная. Казалось, будто ее совершали в глубинах римских катакомб первые христиане, боявшиеся, что их могут обнаружить. Пение псалмов не поднималось к сводам церкви, которые освещал только совсем бледный дрожащий свет нескольких небольших свечей. В этом спокойствии было что-то леденящее и кошмарное. Скорчившиеся на своих скамьях монахи смотрели вперед стеклянным взглядом и даже не шевелились. Длинные бороды покоились у них на груди. В скудном отблеске свечей их неподвижные силуэты почти не отличались от византийских настенных росписей, которые изображали святых. Когда какой-нибудь монах покидал свое место, 85 чтобы поправить наклонившуюся свечу или сделать что-то связанное со службой, его движения были движениями тени. И вся служба ограничивалась тем, что два монаха монотонно повторяли по слогам нескончаемые псалмы по подсказке третьего монаха с гневной физиономией Саваофа, который то и дело раздраженно переходил с большой книгой в руках от одного церковного аналоя к другому…
Во всем этом, возможно, было много веры и подлинного благоговения. Однако я чувствовал полное отсутствие духовности. Ни в одном взгляде не сияло пламя, зажженное в средние века мистицизмом, ни одно лицо не было погружено в экстаз. Я смотрел на находившиеся передо мной неподвижные иератические образы монахов: взгляды их были невыразительны, старшим хотелось спать. Служба была для них формальностью и привычкой. Наследники византийского аскетизма, нынешние афонские монахи казались мне последними жрецами фараоновского Египта, которые еще могли читать иероглифы древних священных текстов, но уже не могли понимать их смысл…
III
Утро на Афоне. Божественное весеннее утро!..
Ночная сонная и таинственная атмосфера монастыря Лавры рассеялась, как туман. Все было исполнено света, спокойствия и добра. Под ногами у нас лишенное волнения, совсем золотое, бескрайнее Эгейское море. Сочно-зеленые, радостные, усеянные полевыми цветами склоны. Глубокое, совсем голубое небо. Ни один звук жизни не нарушает очарованной тишины. Здесь не слышно ни колокольчика на шее у овцы, ни пронзительного крика птицы. Спокойствие обладает чем-то неземным. Нежный утренний воздух не доносит до веранды наших гостевых покоев со всеобщим обозрением ничего, кроме благоухания…
Напоенный светом большой многовековой монастырь прибавляет к общему спокойствию также свое собственное. Большинство монахов, уставших от всенощной в церкви, 86 должно быть, еще спят. Несколько черных силуэтов, неподвижных, словно вороны на ветке, сидят на балконах, свисающих снаружи на стенах монастыря, и созерцают светлый сон моря.