Катер высадил меня на том самом пустынном узком песчаном берегу, где произошла капитуляция турок, которые собрались обреченным стадом вместе со своими женщинами и убогим скарбом и трое суток ждали, когда французы погрузят их на корабли.
«Среди них», пишет француз, «ходило много греков из Патр, торговавшихся за то, что было у турок для продажи, покупая предпочтительно медные изделия на вес – три гроша за ока…».
Здесь на песчаном берегу, где пребывали побежденные, расцвела, подобно дикой лилии, краткая любовь между французом и молодой турчанкой. Рассказ о ней подобен благоуханию цветка, засушенного между страницами книги.
«Среди турчанок», пишет француз, «я заметил одну, которая, делая вид, будто желает завязать покрепче паранджу, открыла полностью и притом несколько раз свое лицо, позволив мне тем самым увидеть полные неги глаза, прекрасные уста и голову, столь совершенной формы, что и вообразить невозможно. Почти два часа я смотрел на нее, сидя на мешке кукурузы, принадлежавшей турку, с которым я вел разговор. Турок говорил мне, что они исполнил свой долг и что небольшое число их и плохое состояние их пушек не позволяли сделать больше. Затем он разослал на песке прекрасный ковер и стал молиться, то и дело творя покаяния. Я воспользовался его религиозным экстазом, чтобы написать по-гречески записку и бросить ее девушке, которая тоже смотрела на меня все это время. Хотя я завернул в записку камешек, чтобы сделать ее тяжелой, она не смогла долететь до цели и упала между мешками с листьями табака. Ее красота и юность пробудили во мне чувство любви и вместе с тем сострадания. В записке я предложил ей следовать за мной, обещая, что женюсь на ней и сделаю все, чтобы она была счастлива. Однако судьбе не было угодно, чтобы эта нежная мечта осуществилась…»
Мысли мои играли с этой идиллией, как рука играет сорванным цветком, когда я шагал к крепости, возносившей передо мной свою покинутость. Две чайки пролетели с пронзительными криками над пустынными бастионами. Стражников, медленно прохаживавшихся с ружьем за плечом у крепостных зубцов, охраняя заключенных, больше не было. Вот уже три года в Рионе нет заключенных: крепость совсем пуста. Однако соленый морской ветер, проносящийся со свистящим рыданием по бастионам, и волны, лижущие Рион, пенясь в трещинах его стен, до сих пор не смогли очистить его от грязи: в крепости все еще стоит атмосфера тяжких преступлений.
Тяжелая атмосфера.
Миновав низкий разрушенный каменный мост, переброшенный через ров с водой, который отделяет крепость от материка, посетитель входит в беспредельный двор, где заброшенность и молчание таят в себе нечто кошмарное. Дикие травы и фиолетовый чертополох захватили двор полностью, а кружевные зубцы стен закрывают его отовсюду. Наше присутствие нисколько не пробуждает здесь жизни. Дверь низких зданий для стражи зияют, открытые настежь, своды круглых безрадостных башен образуют пустоты тьмы, а вмурованная в своего рода алтарь икона исполненной кротости Богородицы лишена лампады. Единственный шум – непрерывный, монотонный, свирепый – исходит от бьющих в камни пристани волн.
На одной стороне под зубцами стен находится ряд камер заключенных, напоминающих клетки зверинца. Из окон с толстыми железными прутьями открывается единственный вид – на стену. Двери открыты, но что-то от прежнего ужаса еще остается на стенах камер, на которых заключенные начертали свои имена и какие-то слова, связанные с их заключением. Некоторые из них вызывают волнение: «Я здесь уже семнадцать лет». И ничего больше. Никакой подписи. Кто был этот человек? Что он сделал? Семнадцать лет! Целая жизнь под куполом этой узкой камеры с единственным видом на стену, с единственным звуком – приглушенным плеском волн… Как он не сошел с ума, считая однообразные дни, которые должны были заполнить эти семнадцать лет?
Мой спутник ведет меня в одну из башен, в которых отбывали наказание заключенные, нарушившие чем-то установленные правила. При виде этой тюрьмы волосы поднимаются на голове. Это круглое купольное сырое и темное подземелье, напоминающее схожие с могилами подземелья крепости Феррары в Италии. Внутри стоит запах смертоносной гнили, а сырость пронзает насквозь, словно горячая жидкость. Когда я снова оказался снаружи, пустой угрюмый двор крепости с его травами и чертополохом показался мне раем!
Прежде чем покинуть угрюмую крепость Риона, я поднялся наверх и прогулялся у крепостных зубцов. Взгляд мой охватил оттуда весь залив с беспокойными волнами, крепость Антирион на противоположном берегу, горы материковой Греции. Это был час вечерней меланхолии. В этот час, напоминающий застоявшееся болото, огромная крепость казалась еще более нахмурившейся и траурной. Пустынность зубцов на стенах, в башнях, на камнях пристани была еще беспредельней. Дикие травы колыхались на ветру, а гнилые воды во рву вызывали содрогание своими рыжими оттенками. Мой спутник показал мне церквушку, в которой осужденные проводили последнюю ночь, а также место напротив у рва, куда их отводили, чтобы отрубить голову. Совсем рядом с крепостью застыл неподвижно на воде рва сгнивший челн. Это была лодка Харона, увозившая осужденных от церквушки к палачу.