На станции Захлору мы сходим. Две небольшие кофейни, отделенные друг от друга деревянным мостом, под которым протекает Бураик, неразлучный спутник железнодорожной линии, с чувством соперничества смотрят друг на друга. Перед ними стоят ослики, которые поднимают посетителей к монастырю Мега Спилео. Их погонщики – женщины. Они бросаются к нашим чемоданам и дерутся за них: толкают друг друга, тянут чемоданы к себе и кричат пронзительными голосами. Я вижу, что в этой битве нашим чемоданам угрожает опасность, и, чтобы спасти их, достаю из кармана визитку, данную носильщиком на станции Диакофто, на которой напечатаны слова:
АЛЕКСАНДРА ПЛЯЦИКУРА
ПОГОНЩИЦА
ЗАХЛОРУ
Я требую Александру Пляцикуру и никого другого. Тем не менее проходит еще минут десять прежде, чем ссора женщин из-за наших чемоданов оканчивается. Наконец, мы продолжаем путь…
Подъем в Мега Спилео, который расположен на уровне тридцати метров выше станции Захлору, длится столько же, сколько перелет на самолете из Афин в Фессалонику, – более часа. Тропа с большими изгибами медленно ползет по горному хребту, где бедная растительность выступает то тут, то там бледными пятнами. Монастырь появляется только на середине пути, приклеившись, словно почтовая марка, к краю исполинской голой отвесной скалы, которая возвышается на высоту ста пятидесяти метров над монастырем, давя на него своей каменной массой. Вклинившись таким образом в дикую скалу с кельями, выступающими из стен, словно голубятни, он кажется чем-то фантастическим и внемирским.
В этом месте пути пейзаж совершенно меняется. Тропа разворачивается непрерывными изгибами рядом с полными цветов садами и небольшими сочно-зелеными огородами, которые монахи возделывают по всему склону до самого монастыря. Всюду в этих садах и огородах журчит вода, жужжат пчелы, поют соловьи, а от скал откликаются им колокольчики овечьего стада, и все эти сладостные звуки составляют симфонию мира и добра, смягчающую душу человека так, что теперь он смотрит на монастырь как на некую счастливую Фиваиду…
Приближаясь, мы замечаем, что на нас смотрят из окошек голубятен бородатые лица любопытных монахов, некоторые из которых даже вооружились биноклями, чтобы лучше разглядеть нас. Очевидно, что для этих людей, проводящих лениво и монотонно дни в этой удаленной от мира пустыни, прибытие чужаков – развлечение, если вообще не «событие».
На последнем изгибе тропы перед нами триумфально открывается небольшая прямая аллея кипарисов. Миновав ее, мы оказываемся у основания монастыря многометровой высоты с пробитыми бойницами, что придает этому основанию вид крепостной стены. Выкрашенные во все цвета радуги кельи выступают из стены, опираясь о нее крепкими почерневшими балками. Большой источник воды, текущей с высот монастыря, с шумом падает вниз.
Узкий дворик поднимается ко входу в монастырь – глубокому перекрытию, сооруженному в башне, чтобы служить для защиты Мега Спилео от нападений во времена турецкого господства. Стена двора покрыта скатертью из плюща, а на каменном выступе сидят три старых монаха. Мы проезжаем под их испытующими взглядами, а колокольный звон, зовущий к вечерне, сладостно звучит при нашем движении, словно приветствие: через несколько метров мы спешиваемся у гостиницы Мега Спилео.
Гостиница не принадлежит монастырю. Тот, кто построил ее, обслуживал как монахов Мега Спилео, так и его посетителей, избавив тем самым первых от тягот предоставлять кров и пищу «благочестивым паломникам», которые в большинстве случаев все лишь простые путешественники, а вторых – от необходимости спать в неопрятных гостиницах и питаться не пережевывающейся козлятиной или тяжелым для желудка скоромным, которым, как правило, угощают монастыри.
Мы провели там два незабываемых дня. Совершенно чистая, приятная и полная цветов гостиница напоминала английскую сельскую виллу. Построенная, впрочем, на краю пропасти и опирающаяся о кромку скалы, она возвышалась, словно дозорный пункт, над склоном монастыря, над ущельем, в котором серебрилась река Бураик, и над нескончаемым пространством горных гряд, как возделанных, так и покрытых лесами сочно-зеленых елей. Глубокую тишину простиравшейся у нас перед глазами пустыни нарушали шум ветра в ущелье, свист скворцов, соловьиные трели и не прекращавшийся плеск воды. Здесь чувствуется божественное душевное отдохновение, словно уже в конце долгого жизненного пути. Воспоминание о мире и о жизни в мире бледнело и угасало в огромном амфитеатре вечных безмятежных гор. Так, устраняя его из мыслей своих, чувствуют такое же облегчение, как то, которое мы ощущаем, снимая с себя грязное белье. Мысль поднималась бестрепетно и кружилась над жизнью, словно огромные медлительные орлы над пропастью у отвесной скалы монастыря. В городах основной заботой нашей является то, чем заполнить наши часы, чтобы не грустить. А здесь жили вне времени. Никакой образ не был преходящим, никакое чувство мимолетным, но все было безмятежностью и вечностью…