Когда мы приблизились к Каво Гроссо, неожиданно разыгралась страшная буря. Свирепый северный ветер поднимал на море волны и гнал их перед собой, словно огромные тучи пыли. Сила ветра была такова, что он в прямом смысле положил нас набок, угрожая смести все с палубы. Наша лодка прыгала между двух высоких занавесей рассвирепевших волн, мачты ее трещали, вода залила палубу, и смешавшиеся с животными и товарами пассажиры представляли собой совсем жалкое зрелище, поскольку содержимое их желудков вышло наружу.
Берег стал невообразимо диким из-за бури. Волны ударялись об измученные скалы с вопящими отзвуками, северный ветер яростно свистел, а в темноте обрывистых стен скал было что-то драматическое. Я смотрел на мрачные красно-черные скалы с продырявленными в них огромными пещерами, созерцал ярость бури, и мне становилась понятна дурная слава, которой пользовались в минувшие времена дикие и негостеприимные берега Майны. Проплывавшие здесь корабли подвергались самой большой опасности затонуть или разбиться о скалы, потому что здесь никогда не перестают дуть и бороться друг с другом самые сильные ветры. Кроме бурь, проплывавшие мимо корабли подвергались опасности со стороны корсаров – тех грозных агарян, устраивавших свои логова в небольших скалистых бухтах, воспоминания о которых сохранились в Майне до сих пор. Наконец, суда, вынужденные иногда укрываться от бури в одной из пустынных бухт, вместо безопасности зачастую встречали там майнотов из окрестных мест, которые поджидали суда, чтобы разграбить их, перебив предварительно экипаж. Еще и сегодня эти пустынные бухты в Майне называют «патана», что, как известно, значит «ловушка»…
Мы приближались к концу пути: и было уже пора. Лодка вошла в скалистый залив, где разъяренный северный ветер свирепствовал особенно. Пенистые гребни волн вздымались по всему заливу в паническом смешении. Не имея возможности подплыть ближе, чтобы стать на якорь боком к ветру, мы проплыли вглубь залива при противном ветре, чтобы после разворота он дул нам в корму. Амфитеатр гор казался «забрызган» то тут, то там серыми пятнами селений, а городок Этила, стоявший на возвышенности, которая выступала, словно мыс, казался неприступной дозорной башней. На выгнутой вершине другой горы выделялись низкие оборонительные сооружения и толстые круглые башни старинной крепости. Однако живописные места уже не интересовали меня. Измученный бурей, я вожделенно смотрел на несколько домиков Лимени – незначительной пристани Ареополя, где нам предстояло сойти на берег…
В бесплодной и ветренной Майне
В Майне мне казалось, будто я очутился на одной из страниц романа Теофила Готье. Словно какой-то одинокий дворянин, последний в роду, пригласил меня в свой гордый и заброшенный замок, возвышающийся среди кошмарной пустынности, чтобы я разделил с ним в беспредельной столовой последнюю курицу из его птичника – курицу совсем без жира и иссохшую, размерами чуть больше дрозда… И, действительно, нет ничего более убогого, но вместе с тем и ничего более гордого, чем Майна.
Кажется, будто на этой бесплодной и пустынной земле растут только высокие и узкие квадратной планировки башни, составленные из тесаных камней дома. Башни в Майне то же, что в других местах кипарисы. Почти везде – и на неприступных скалах, и в убогих селениях видно эти молчаливые останки времен корсаров и тех дней, когда враждующие между собой семьи жили в непрестанной взаимной подозрительности, смотря друг на друга из бойниц и часто обменивались ружейными, а иногда и пушечными выстрелами из небольших пушек, установленных в башнях…
Можно исследовать почти всю Большую Майну, так и не встретив ни разу никакой другой растительности, кроме низких диких кустарников и вымученных масличных деревьев с дырявыми стволами, повергнутыми наземь непрестанно дующими ветрами, скачущими по этим скалистыми горным пустошам. Когда, двигаясь по дороге из Ареополя и Гифий, я миновал сухое русло, переполненное зеленью и цветущими олеандрами, то испытал столько же сильное радостное удивление, какое испытывает путешественник по Сахаре при виде оазиса. Обычно глаз не видит здесь ничего, кроме диких скал, глубоких ущелий и огненно-рыжих или серых утесов, гладких, как панцирь черепахи, и разделенных, как панцирь черепахи, на множество геометрических фигур неправильной формы, – низких стен, которые кажутся издали развалинами стен доисторических времен. Речь идет о земельных участках, хотя странно, почему их владельцы взяли на себя труд построить вокруг них изгороди (да что я говорю? – настоящие крепостные стены!), если охранять им нечего, кроме терний и булыжников…