Сегодня, пройдя снова под тесными сводами ворот крепости, где во времена резни повесили сельских старост, я оказался в муравейнике. Тысячи беженцев скопилось в старых турецких домах. Во рву выросли всюду, словно кустарник на краю скалы, бесчисленные хижины и бараки из старых досок и ржавых бидонов. Бедные люди сновали туда-сюда по узким улочкам, где их слепило солнце; отовсюду поднимался дым из имитированных кухонь; девушки толпились у фонтана, наполняя водой кувшины и жестянки; дети убегали друг от друга на бастионах; старухи болтали под чахоточными виноградными лозами; и весь этот скопившийся в развалинах стен народ, словно прокаженный, преобразовал ров (при отсутствии отхожих мест и канализации), бастионы и рухнувшие переходы в огромную кучу навоза, издававшую страшное зловоние, бесчестя тем самым старинную генуэзскую крепость и ее смерть…
Мне пришлось пойти на портовый пирс, чтобы увидеть в нынешней Хоре хоть какие-то остатки ее поэзии и примириться с ней. Там я был далеко от всего, что могло оскорбить мое зрение и обоняние. Пассатный ветер, врывавшийся в пролив между Хиосом и Малой Азией, рассеивал чарующую свежесть даже в эти безжалостные полуденные часы. Я был словно изолирован отовсюду морем. Чайки парили светлыми и белыми пятнами между голубизной неба и лазурным морем. Огромные крылья нескольких мельниц, выстроившихся на песчаном берегу, выписывали на свету белые круги. Крепость вздымала свою темную впечатлительную массу над облизывавшим ее морем. Порт был бесконечно безмятежен. На одной его стороне застыло несколько бледных больших пароходов, которые стояли в бездействии на якоре, мечтая о былых плаваниях по океану. На другой стороне скопились лодки и рыбачьи шхуны. Никакой жизненный шум, кроме 229 монотонного стука вытащенного на берег старой лодки, не нарушал бесконечного пропитанного светом покоя.
В этом пустынном портовом пирсе я словно видел душу старой Хоры Хиоса. Она была согбенная и безмолвная, словно переставший плавать старый моряк, погруженная в мечтания о прошлом и не ожидавшая больше от жизни ничего…
II
Кампос Хиоса былых времен
Во времена, когда вся Греция была погружена в убогость порабощения, а на ее бедной территории жило в злыднях и жалкой покорности судьбе необразованное и страдающее от лихорадки злосчастное население, Хиос являл собой картину благоденствия и утонченности. Его связи с Европой и ее культурой были постоянными и многообразными. Его порт, над которым господствовала исполинская крепость, был заполнен большими парусниками, возвращавшимися или уходившими в порты Константинополя, Одессы, Марселя, перевозя свою продукцию, – знаменитую мастику и золотые цитрусовые. Многие хиосцы процветали как судовладельцы, купцы или банкиры на самым значительных европейских рынках того времени, а другие, разбогатевшие, благодаря продаже своей продукции, отправляли своих детей повидать большой мир и учиться в знаменитых университетах Падуи, Парижа и Оксфорда.
В результате регулярных контактов с Европой и поступающего на остров богатства было образование на Хиосе целого класса крупной буржуазии, величаемой мисе и целеписами, которые были местными аристократами и отличались образованием, хорошими манерами и благородством. За городом, в бескрайнем поле, совершенно зеленом от бесчисленных лимонных, мандариновых и апельсиновых деревьев, у этих людей были дома, которые называли замками. Великолепные дома с монументальными лестницами снаружи, с большими террасами, с арками и колоннами, настоящие дворцы, тяжелый экстерьер которых казался более изящным благодаря 230 цветам, садам и прекрасным тенистым дворам, над которыми поднимались большие беседки, отягощенные виноградными лозами…
Архонтиконы были отделены друг от друга большими садами, огороженными для защиты стенами, – садами, источавшими весной далеко в море пьянящее благоухание цветущих лимонных и апельсиновых деревьев. Во дворе архонтиконов мулы или быки с закрытыми глазами постоянно вращали большой живописный ворот, деревянный скрип которого подчеркивал музыкальный шум, который издавали падавшая в мраморный бассейн вода. В спокойствии больших дворов было что-то бестрепетное и счастливое. Цветы, яркие красочные пятна на свету, источали разогретые ароматы. Тишина подрагивала от жужжания пчел вокруг их чашечек или осы над водой. Плющ охватывал колонны у бассейна и лез по стенам густыми блестящими коврами. Густая тень, создаваемая большими зелеными виноградными беседками и вьюнком с голубыми, похожими на колокольчики цветами, давала чудесную свежесть. Хора находилась на расстоянии нескольких километров, и туда отправлялись только по делам на смирном ослике, а иногда в коляске, так что на узких улочках, извивавшихся между высокими стенами садов, не наблюдалось почти никакого движения: пустынные и пыльные, томились они среди зноя в сильном свете солнца…