Вскоре, в расселине невысокого холма, я увидел у себя под ногами вытянувшуюся в длину равнину, совсем золотую от стогов с колосьями и лежащих снопов пшеницы, залитую ослепительным светом, а в глубине ее – амфитеатр из серых каменных домов, прильнувших вплотную друг к другу вокруг высоченной генуэзской башни, которая возносила свои грозные мощные зубчатые стены в беспредельной светлой голубизне неба. Это был Пирги.
Вот что пишет о нем Перно:
«Представьте себе в глубине большой равнины с низкими кустарниками, окруженной низкими холмами, скопление полигональных стен, над которыми возвышается квадратная наполовину разрушенная башня. Таинственность и запустение бродят по этим камням. Можно было бы сказать, что находишься перед огромной крепостью былых времен, разрушенной в наказание за кто знает какие злодеяния… Все это хранит вид какой-то враждебности: крепость с зубцами, наружные постройки, прильнувшие друг к другу таким образом, что образуют непрерывный пояс, входные ворота, в настоящее время зияющие вширь, но когда-то, конечно же, укрепленные и запертые…»
Именно таково первое впечатление. Кажется, что перед тобой каменный поселок иных времен, покинутый в нашу эпоху из-за какого-то тяжелого неуничтожимого проклятия. Солнце безжалостно разит своими лучами это каменное нагромождение, которое не радует ни одно дерево, усиливая тем самым его пустынность. У входа в селение стоял старый колодец, а вокруг него несколько женщин разного возраста, одетые так же странно, как и встреченные нами в пути таинственные старухи, стирали белье. Я вышел из автомобиля, чтобы сфотографировать эту живописную сцену, но они сразу же принялись кричать пронзительными голосами, словно перепуганные утки, переговариваться между металлическими голосами на непонятном языке и настойчиво прятать свои лица.
Отчаявшись сфотографировать их, я снова сел в автомобиль, и мы отправились в селение. Автомобиль с трудом пробирался по темным и молчаливым узким улочкам, ограниченным высокими стенами. Молодые и старые женщины сидели на пороге у домов и занимались тем, что прокалывали зеленые листья табака и нанизывали их на веревку. Эту работу они проделывали механически, не останавливаясь, смотря, как мы проезжаем мимо: в их взглядах не было ни малейшего любопытства. Глаза у них были блестящими, но вместе с тем и холодными, загадочными и обеспокоенными. То, что делало их еще более чужими и отличными от всех прочих гречанок, даже более, чем их странные тюрбаны или платки ярких цветов на корсажах, были сами их глаза, а также круглые лица, похожие на отделанную кожу в обрамлении блестящих черных волос, подстриженных под польку на лбу и возле ушей. Неподалеку я увидел младенцев, брошенных безразлично на земле улицы, большинство которых было покрыто множеством прыщей, ран и мух. Мухи! Нигде больше я не видел столько зла от них, как в Пирги. Они кружились вокруг людей, животных и уличных нечистот, вокруг висящих в мясных лавках туш, в магазинах и кафе, составляя как бы единое тело со всем селением…
Пирги производил отвратительное впечатление, и это впечатление только усиливал интерьер домов, который я видел, проезжая мимо: он был погружен в заплесневелый полумрак, тесный и прокуренный, а люди, куры и животные, казалось, жили там в тесном контакте друг с другом.
Еще одно впечатление от Пирги заключается в том, что, насколько я могу судить, селение вовсе не гармонируют со своими жителями: оно чуждо им своим обликом. Что касается последнего, то я мог бы сравнить их с просторной и некогда роскошной одеждой на худосочном и грязном теле. Домов здесь непропорционально много относительно числа жителей, они занимают большую площадь, хотя и льнут вплотную друг к другу или же отдельны друг от друга улочками столь узкими, что едва позволяют разойтись друг нагруженным ослам. Все дома большие, высокие, сооружены из крупного тесаного камня, крепкие и настороженные, как крепости. Многие из них были разрушены страшным землетрясением 1881 года, а их развалины остались на месте, не препятствуя нынешней жизни. Центральную площадь окружают старые дома с фасадами, странным образом декорированными снизу и доверху резными геометрическими узорами и пепельно-черными цветами, напоминающими, хотя и неопределенно, декорированные фасады средневековых домов Загреба и Тироля. Опять-таки узкие улочки с высокими домами, соединенные между собой то тут, то там тонкими арочными перекрытиями и продолговатыми темными сводами, – точные копии узких улочек средневековой Генуи. Память о генуэзских завоевателях увековечивает также высокая генуэзская башня, у которой теснятся дома, словно цыплята под защитой крыльев у курицы.