В таком окружении пиргийцы выглядят не как постоянные жители, а как временно ставшие на постой: их медно-черные лица, холодная и почти враждебная манера смотреть на чужака, горловая манера разговаривать, блестящие глаза, тюрбаны на женщинах, нечистоплотность, странные обычаи и добровольное отчуждение от остального Хиоса и нынешней жизни, все это создает впечатление, что когда-то Пирги был населен торговцами и жил в тесном контакте с Западом, но затем его население, неизвестно когда и при каких обстоятельствах, все разом покинуло свои дома, так что впоследствии люди кочевого племени, проходя однажды в своих скитаниях мимо этого пепельно-каменного пустынного и полного тишины поселка, остановились, чтобы разбить здесь лагерь, и остались здесь прозябать среди камней…
Два часа над Эгейским морем
Первый воздушный перелет делают ради новизны – чтобы испытать новое ощущение и рассказывать затем со скрытой гордостью о знакомстве и с этим средством передвижения. При этом говорят: «Слетаю, посмотрю, что это такое!»
А посмотрев, уже не хотят путешествовать по-другому: всякий раз, когда возможно, будут летать по воздуху. Первый полет предоставляет как раз то, чего, как думали ранее, у самолета нет, – ощущение безопасности. Мысль об опасности и страх прекращаются сразу же, в первые же минуты. Остается только наслаждение от устранения расстояния. Час на самолете – все равно, что восемь часов на греческом поезде, два часа на гидроплане – восемнадцать часов на корабле. Поэтому естественно, что после полета на самолете, всякий другой способ передвижения кажется отсталым, утомительным и безнадежно медленным… Так было и со мной: когда я решил отправиться на Митилену, то даже не задумывался о выборе транспорта, и отправился на гидроплане «Аэроэкспресса».
На этот раз не было ничего из восторгов моего первого полета в Патры. Я занял место в гидроплане так, словно предстояла небольшая загородная поездка на автомобиле. Впрочем, погода была идеально прекрасная, а пилот был ветераном воздухоплавания. Взлет с моря произошел без малейших затруднений. Проскользив по водам Фалера до самой Кастеллы, гидроплан слегка поднялся и взял направление на Суний.
Было 9.03 утра. Через пять минут мы уже пролетели над поросшими соснами скалами и кружевными бухтами Вульягмени…
Море было безмятежно и сверкало бесконечным множеством бриллиантов солнечных лучей. Маленькие рыбачьи лодки с белыми парусами бороздили его во всех направлениях. Мы видели небольшие палимые солнцем скальные островки, а слева – прекрасный залив с низкими горными грядами. Между ними и скалистыми островками образовался морской проход – серо-голубой проспект, на котором встречались маленькие суденышки. Цвет моря был мечтательно голубой – такой голубой, когда смотрят через иллюминатор погрузившейся подводной лодки. У берегов белели под поверхностью вод рифы. Мы у мыса Суний. Его круглые сосны кажутся микроскопическими, словно деревья детских игр, несколько палаток производили впечатление устриц, а разбросанные то тут, то там виллы были маленькими белыми кубиками на зелени. Теперь справа от нас был древний храм Посейдона, венчающий мыс, словно большой параллелограмм на выровненной площадке, внутри которого белые колонны выстроены в шеренгу, как солдаты. Этот великолепный балкон над Эгейским морем, куда любил совершать прогулки со своими учениками Платон, с высоты нашего обзора казался чем-то совсем распластанным и незначительным. И, наоборот, очаровательной живописностью обладали различные языки земли, выступавшие в море до самого Лаврия, который простирался вдали на горизонте почерневший от сажи своих рудников…