— Надо его разозлить, Лука! — крикнул я, вытаскивая иолит, — Чтоб на нас напоролся.
— Ща сделаю! — громила кивнул и, подняв щит, начал горланить и дубасить по нему.
Крепко зажав подвеску в одной руке и меч в другой, я приготовился. Чистая ярость — это всегда хорошо. Чистая ярость всегда напарывается на гномий иолит и убивает сама себя.
Так было и в этот раз. У кабана глаза словно налились кровью, он тут же с диким визгом рванул к нам.
Так, пока рано. Рано… И тут я в последний момент выскакиваю вперёд, выставив руку:
— То-ро!
Правда, немного недооценил я кабаньи мозги. Потому что раздался истошный и перепуганный визг, и вся свинячье-брусчатая махина резко затормозила. Вихрь камней над его головой вдруг нырнул вниз, поспешно складываясь в корявую стену где-то в шаге передо мной.
Эта стена двинулась в мою сторону, с треском уперевшись в застывший в воздухе иолит. А потом в неё с той стороны влетел кабан, и кладка буквально рассыпалась.
Надо мной тут же оказался щит Лукьяна, и по нему застучали валуны, едва не завалившие меня.
Охреневший от непонятки — а что, собственно, произошло? — я закашлялся, отмахиваясь от поднявшейся пыли. Кабан, целый и невредимый, стоял всего в шаге от меня посреди россыпи поколотой брусчатки и, шумно втягивая пятаком воздух, принюхивался к иолиту.
Перепуганный, дрожа всем телом, он чихнул, окатив нас освежающим бризом из соплей, а потом, завизжав, бросился наутёк. Причём сделал он это прямо в стену того бревенчатого здания, которое с таким удовольствием курочил до того, как мы его отвлекли.
Раздался ещё приглушённый треск — кабан выскочил с той стороны и, кажется, влетел в следующее здание.
— Эээ… — вырвалось у Лукьяна, и он с отвращением осмотрел себя и свой щит.
Я перехватил иолит, смахнул с него налипшую соплю, потом сказал:
— Кажется, кабан боится гномьей волшбы. Наверное, понимает, что она его легко пришьёт?
— Угу, — буркнул громила, потом резко обернулся, — Дыня!
И побежал в закоулок.
— Дыня? — только и вырвалось у меня, когда я рванул следом. Так вот как нашего Дениску-то ласково зовут. Дыня!
Закоулок и вправду оказался очень узкий. Лукьяну в одном месте пришлось пролезать едва ли не боком, и на стенах тут было много волчьей шерсти.
Мы выскочили на следующую улицу, где, как оказалось, сражался целый отряд гридней и отроков против нескольких здоровенных волков. Воины сбились в кучу, ощетинившись щитами и копьями.
Волки накидывались на щиты пока безо всякой волшбы, просто пытаясь достать дружинников громадными зубами и когтями.
Один из волков, что был к нам спиной, тут же обернулся и прыгнул на нас. И тут же получил щитом по морде, прямо острой его частью… Лука просто метнул его, а потом в возвратном движении снёс ещё одного, прыгнувшего следом.
Если первый сразу сдох с пробитым черепом, то второй в воздухе перехватил щит и, навалившись на него всем телом, стал с остервенением грызть. Лука попытался притянуть свой щит, но волк упёрся, не отпуская.
Я, не раздумывая, с разбегу запрыгнул на зверя сверху. Думал ударить мечом, но тот извернулся, отпустив щит и перехватив мой клинок зубами. Он легко вырвал его из моих рук, вот только в другой моей руке был иолит…
— Э-нэ! — рявкаю я.
Кажется, это был кровяной взрыв. Потом что в груди здоровенного волка подо мной вдруг возникло отверстие полметра в диаметре, а мне в лицо и даже в открытый рот просто влетела кровяно-костяная смесь.
Ослепнув от такого подарка и даже немного проглотив, от неожиданности я свалился с волка и закашлялся. Пока растирал кровь по лицу и отплёвывался, слушал, как надо мной что-то звенит и кто-то кричит.
Тут меня скрутило какой-то дикой болью, и в груди ясно заколотило второе сердце. Источник, который я так старательно мучился чуять эти дни, запульсировал в рваном ритме, словно какая-то аритмия.
Вот только никакой волшбы или силы я не почуял, наоборот, чуть не умер от резкой боли, охватившей всё тело, в особенности кожу. Но меня стошнило кровью, которой я непроизвольно наглотался, и тут же отпустило…
Я вдохнул и закашлялся от ворвавшейся в горло гари. Ужасно воняло палёной плотью!
Кое-как проморгавшись, я нащупал скользкий меч рядом. Иолит, мой драгоценнейший камушек, я так и не выпустил, и для верности перехватил ладонь цепочкой ещё раз.
— Как хорошо, что вы пришли! — заорал кто-то над ухом.
Меня рванули за плечо и подняли на ноги. Я кое-как нашёл на рукаве чистое место, протёр глаза и смог разглядеть гридня. Вообще не помню, как звали этого орка.