Дружинники, поваленные щитом, оказались с мозгами и тоже подскочили…
Здание как раз окончательно рухнуло, и я едва успел подумать, какая же крепкая верёвка у Дениса, когда из дымящихся обломков, пробив себе путь локтем и головой, выскочил Платон Игнатьевич.
Весь в саже, он густо горел красными рунами, которые, кажется, делали его кожу крепче. В одной его руке висел дружинник-орк, другой же он уцепился за рукоять меча Дениса.
Вся эта сцена длилась несколько мгновений, так что собравшаяся вокруг толпа зевак-пожарников даже не успела ничего толком понять. Но тут же все одобрительно загудели — видимо, любил народ видеть мощь и ловкость дружины.
— Молодец, отрок, — воевода отдал Денису меч, — Толковый из тебя гридень выйдет. А чего ж в Вологде-то не пригодился с таким талантом?
Улыбка сразу спала с лица ирокеза, и он поперхнулся, пытаясь что-то придумать. Но Платон Игнатьевич ткнул его кулаком в грудь:
— Потом расскажешь, но чтоб не врал. Оба расскажете.
— Угу.
Когда пыль улеглась, я, зажимая нос, подошёл к развалинам. В глазах слезилось так, что ничего толком рассмотреть не получалось — дым лез во все щели. Гадство!
— Сейчас ничего не увидим. Надо ждать, когда остынет, — рявкнул воевода, стряхивая сажу, — Пусть заливают, а мы дальше идём.
Поджав губы, я двинулся следом. Всего пятнадцать минут в дружине, а как замотали-то…
Кабак, в котором убили пару орков, находился на краю города. Кстати, берег Выи отсюда был совсем недалеко, и с крылечка открывался прекрасный вид на гору Качканар.
Кабак тоже оцепили дружинники, вокруг сновала пара городовых. Перед оцеплением толпился народ, завсегдатаи заведения, и громко высказывали недовольство. В дверях кто-то ругался с орком-дружинником, и тот, завидев воеводу, с облегчением выдохнул.
Платон Игнатьевич махнул ему, но не сразу прошёл внутрь. Он остановился, разглядывая тропинку к реке, в заросли камыша. Так, прищурившись, он постоял несколько секунд, потом двинулся в кабак.
Хозяином оказался щуплый, но очень пузатый эльф — по огромному животу было видно, что он и сам любил употребить питьё, подаваемое в кабаке. Увидев, кто идёт внутрь, эльф отстал от дружинника и исчез за дверями.
Этот дружинник кольчугу не носил, предпочитая кожаную бронь. Длинные волосы, скрученные в тонкие косички-дреды, стянуты и связаны в хвост. На правой щеке виднелась небольшая татуировка-руна. На поясе у него с одной стороны топор, с другой меч.
— Молодец, Данила, — воевода похлопал орка по плечу.
Тот скривился в недовольной улыбке, а потом удивлённо уставился на меня. Я сразу понял, что мы знакомы, причём очень хорошо… Лихорадочно пытаясь вспомнить, что ещё за Данила, и как много ему должен, я, как назло, никаких подсказок в памяти не нашёл.
— Батюшка Платон Игнатьевич, а… это… — начал было Данила, показывая на меня.
Тот ещё раз похлопал его по плечу:
— Эти твои будут, ты угадал, десятник, — воевода ощерился счастливой улыбкой, — Не зря ты Грецким тогда улицу подметал. Я сразу понял, что тебе суждено им командовать.
— Батюшка Платон Игнатьевич, за что⁈
— А кому прикажешь, а? — сразу же напал воевода, но тут же отмахнулся, — Так, всё, следи за народом вона. А эти пока со мной.
Я прошёл мимо десятника, кивнув ему, как старому знакомому, но в ответ получил лишь презрительный взгляд.
— Здравия желаю, господин десятник, — добавил Денис.
— Да ну вам, огрызки! — тот лишь отмахнулся и отправился следить за народом.
Внутри было темно в сравнении с улицей. Никаких следов борьбы, все столы-скамьи на местах, и двое городовых возле одного из столов. За стойкой в дальнем углу стоял хозяин-эльф, нервно протирая глиняные кружки.
— Доколе! — сразу же послышался его крикливый голос, — Господин воевода, доколе это будет продолжаться⁈
— Барыжкин, — рявкнул тот в ответ, встав рядом с городовыми, — Не бузи, и без тебя тошно!
— А завтра придёт барон, да налог спросит? — не унимался тот, стукнув кружной по столу, — У меня и так после этого… — он ткнул пальцем в городовых, — … посетителей не будет, а тут ещё и закрыли!
Городовые стояли возле тела орка. Тот сидел за столом мордой в тарелке, рядом валялась кружка с разлитым пивом. Скамья чуть сдвинута, ручка у кружки отколота и осталась в пальцах.
Хозяин всё не унимался, и воевода рявкнул со всей мочи.
— Барыжкин, твою эльфячью мать! — Платон Игнатьевич прошёлся до стойки и бахнул ладонью по ней так, что кружки подлетели, — Ты терпение моё испытываешь?