что я только смотрел брезгливо
на нежный ее звериный затылок,
на поникшие уши ее, на пахучий детский висок —
и вдруг так отчетливо понял: Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ
И УЖЕ НИКОГДА НЕ СМОГУ ПОЛЮБИТЬ — НЕ ПОЛУЧИТСЯ.
...а когда мы очнулись — уже наступила весна
и мы спали, обнявшись, как две разноцветные гусеницы,
и сквозь наши горячие руки
бил любви равнодушный ток.
III.
Вот и мы... Как устанем мы оба, и ты скажешь мне «уходи»,
соберу я в солдатский мешок свои плюшевые игрушки,
миску, ложку, лоток, поводок, все собачьи справки свои,
и вползу попрощаться с тобой
и — усну на твоей груди...
Но уже на будущий год — я проснусь равнодушной кошкой.
IV.
Потому что любовь прохладна. — И никакая она не твоя,
да и я никакой не бог, чтобы быть беспощадным и душным,
ведь горячей — бывает шкурка, твой живот и моя рука,
а любовь, что меж нами течёт, как изнанка цветка, — равнодушна.
V.
Даже страшно подумать, что я,
тут живущий который год,
ничего не знал про любовь (и так много уже не узнаю) —
а цветок открывает утром свой большой темно-розовый рот,
ну а там темно-синий огонь — непогашенный — полыхает
и не гаснет... За этот измятый на солнечном ветре огонь
ты отдашь постепенно — и тело, и ум, и ладонь,
с нарисованной в детстве чудесной и скушной судьбой,
но кому интересно, чего там сгорело с тобой.
VI.
Вот и мне безразлично... Ни с женским душным пупком,
ни с мужским безобразьем, ни с пишущим человеком,
ни с собакой (ударишь ее, а она — уже лижет, любя)...
— Я хочу быть солнцем косым и прохладным ветром,
и цветком — распускающимся без меня.
VIII.
Потому что не надо «достроить», а надо разрушить себя,
перейти мал-помалу в осознанный блеск и пробел —
растрепавшейся буквой на кончике языка,
чтобы то, что ты хочешь сказать, ни один повторить не хотел.
IX.
Ты сегодня себе обещал: в этот год и на несколько лет
(сколько есть их) вперед, — улыбающийся и безоружный,
я смотрел и буду смотреть в равнодушный трепещущий свет,
ни круглей, ни румяней
которого нет — и не нужно.
X.
Но тогда — отчего мне так жаль — что во тьму, потоптавшись, пойдет,
недолюбленный мной,
этот шелест и трепет и пыл:
эта грубая женская жизнь, этот твердый мальчишеский рот,
и скулящий комок темноты, что я на руки брать не любил...
XI.
— Оттого, мой хороший, и жаль,
что в конце бесконечного лета,
(а сейчас я с тобой говорю — у кровати — из тьмы и огня),
ты был круглым солнцем моим и моим беспощадным ветром,
и единственным страшным цветком, раскрывавшимся — для меня.
Шесть недедь в советской России
Впечатления английского журналиста. Часть вторая
Исполнительный Комитет и ответ на предложение о Принцевых островах
Как известно, Мирная конференция сделала предложение, чтобы все фактически сосуществующие правительства России после заключения предварительного перемирия собрались на островах в Босфоре для переговоров. Советское правительство не получило прямого приглашения. Чичерин узнал от редактора социалистической газеты подробности и послал 4 февраля обстоятельную ноту союзникам. 10 февраля в заседании Исполнительного Комитета обсуждалось международное положение.
Исполнительный Комитет собрался довольно поздно, как обычно, в большом зале гостиницы «Метрополь». Заседание должно было начаться в 7 часов. По наивности я думал, что русские за последние 6 месяцев изменили своим привычкам. Но когда я ровно в 7 часов вошел в залу, я нашел ее почти пустою, так как партийное собрание коммунистов в соседней комнате еще не закончилось. Зал производил то же впечатление, что и всегда. Над возвышением для президиума висело красное знамя. Другое знамя украшало противоположную стену. На знаменах были надписи «Всероссийский Исполнительный Комитет», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» и т. д. Постепенно зал стал заполняться народом, и я встретил много старых знакомых.
Вошел старый профессор Покровский; он мигал глазами и шел согнувшись. В своем старом, поношенном пальто, в маленькой фетровой шляпе, с руками, заложенными за спину, он выглядел так же, как в Брест-Литовской крепости, когда во время второго периода мирных переговоров он, как мне рассказывали, в отчаянии ходил взад и вперед. Я не думал, что он меня узнает, однако он сейчас же подошел ко мне и напомнил, как мы укладывали архивы, когда существовала опасность, что немцы займут Петроград. Он сообщил мне, что в Германии сейчас публикуется много документов о причинах войны. Из всего, что он говорил, было ясно, что вина Англии была меньше, чем других, зато Россия и Франция выступали в очень плохом свете.