Я спросил его, как обстоит дело теперь.
— Довольно хорошо, — ответил он, — только дядя огорчается, так как рабочие до сих пор зовут его «хозяином». Всем же остальным он доволен, так как он уговорил рабочих отложить большую часть прибыли для того, чтобы расширить дело и выстроить новый заводской флигель.
— А как работают рабочие?
— Мы, правда, думали, что они будут работать лучше, когда завод будет принадлежать им, но, кажется, дело обстоит не так. Разница, во всяком случае, мало заметна.
— Значит, они работают хуже?
— Нет, и этого нельзя сказать.
Я попробовал его расспросить о его политических взглядах. Прошлым летом он утверждал, что Советское правительство не продержится больше двух-трех месяцев. Он заранее радовался его падению. За это время его симпатии к правительству не увеличились, но он боялся войны и еще больше ее ужасных последствий. Меня поразила его странная гордость тем, что русская республика приближается к своим прежним границам.
— Раньше никто не думал, что Красная армия может что-либо сделать, — сказал он, — конечно, нечего ожидать от этого правительства, но оно смотрит за порядком, при таких условиях можно работать и постепенно налаживать дело.
Было смешно наблюдать, что он одновременно ругал революцию и осведомлялся боязливо о том, прошла ли опасность и не могут ли возникнуть опять новые беспорядки.
Так как я знал, что в провинции происходили ужасные бесчинства, то я спросил его, как в их районе проявлял себя красный террор, который последовал за покушением на жизнь Ленина. Он стал смеяться: «Мы отделались очень легко. Произошло только следующее: у богатой купеческой вдовы был большой дом, полный всякого рода вещами, прекрасными ножами, вилками, одним словом, дом — полная чаша. У нее было, например, двадцать два самовара разной величины, это был типичный купеческий дом. У нее было столько скатертей, что она не могла бы их употребить все, проживи она хоть до ста лет. Однажды, в начале прошлого лета, к ней пришли и сказали, что ее дом нужен и что она должна выехать. Два дня она бегала повсюду в надежде изменить решение. Но когда она убедилась, что ничего добиться не может, то сложила все, что у нее было: самовары, ножи, вилки, сервизы, белье, пальто (у нее было больше дюжины шуб) и т. п. на чердак, заперла, запечатала и просила председателя Совета прийти и наложить свою печать. Все происходило так мирно, что председатель поставил у дверей часового, чтобы не сорвали печать. Скоро появились сведения о красном терроре в Петрограде и Москве. Совет устроил заседание и решил действовать. Но так как отношения между всеми нами были слишком хороши, то они не решались причинить кому-нибудь настоящее зло. Тут вдруг вспомнили о чердаке бедной Марии Николаевны. Сорвали печати и вытащили оттуда кухонную посуду, ножи, вилки, тарелки, мебель, двадцать два самовара, шубы, погрузили все это на телеги, повезли в Совет и там объявили все вещи национальной собственностью. Неделю или две позже праздновали свадьбу дочери одного из членов Совета, и неизвестно как, но на столе очутились ножи и вилки, а самоваров оказалось столько, что можно было угостить чаем сто человек».
Теоретик революции
После моей вчерашней беседы с капиталистом, жертвой революции, я рад, что могу сегодня, наоборот, сообщить о беседе, которая произошла у меня с одним из главных теоретиков революции. Владелец кожевенного завода был поучительным примером того, какое действие производит революция на отдельного человека. Теоретик революции был неспособен принять в соображение ни свои личные интересы, ни интересы других лиц, он рассматривал все через призму гигантского коллективного процесса, в котором переживания отдельной личности имеют не больше значения, чем переживания муравья в муравейнике. Бывший член экономической миссии в Берлине, яростный противник Брестского мира, редактор «Правды», автор многих книг по экономической политике и революции, неутомимый теоретик нашел меня пьющим чай в зале отеля «Метрополь». Я только что купил номер газеты, в которой была воспроизведена карта всего света, где большинство европейских государств было окрашено в красный или розовый цвет в зависимости от того, восторжествовала ли там революция или только ожидалось ее наступление. Я показал эту карту Бухарину и сказал ему: «Что же вы теперь удивляетесь, если за границей о вас говорят, как о новых империалистах?»
Бухарин взял карту и начал ее рассматривать.