27 сентября 1972 года Юрий Евгеньевич скончался и похоронен на местном кладбище.
— По одному из паспортов и по свидетельству моих родителей, я родился в 1896 году около Новгорода. Сознательная моя жизнь началась на Кавказе. Мои первые воспоминания относятся к 1905 году.
Я не могу говорить о себе, не сказав предварительно о моем отце, очень интересном и весьма деятельном человеке, он был медик, ветеринарный врач. Отец работал с принцем Ольденбургским по ликвидации бубонной чумы в России. Ему была поручена организация станции для производства сыворотки против чумы рогатого скота, эта станция была создана в горах Кавказа в десяти километрах от Елизаветполя. В этом городе я провел всю молодость, учился в елизаветпольской гимназии. Среди служащих станции было много рабочих, фельдшеров, сельских учителей и чиновников, все были настроены весьма левачески. Так что я с самого раннего детства слышал имена Энгельса и Маркса. Когда наступила революция, мне все это пригодилось, я быстро сумел как-то разобраться в событиях.
— Где вы учились?
— В 1911 году мой отец был назначен начальником главного ветеринарного управления Департамента внутренних дел в Петербурге. Мы переехали туда, и я окончил частную классическую гимназию, мне была необходима золотая медаль для поступления на кораблестроительное отделение Политехнического института. В это время я усиленно занимался авиацией, летал на своих планерах.
В 1914 году, когда я был в 8 классе, была объявлена война. Не предупредив своих родителей, я поступил на летные курсы, которые были организованы на добровольные пожертвования. Я попал во второй набор в числе сорока молодых людей, преимущественно студентов Политехнического института. По окончании теоретических и практических курсов я должен был ехать на какой-нибудь фронт. Но, зная, что нигде нет аэропланов, мне удалось через моего дядю, который был в хороших отношениях с директором Русско-балтийского завода Шидловским, попасть в эскадру воздушных кораблей, которая в этот момент формировалась. Это были «Ильи Муромцы» — первые в мире четырехмоторные аэропланы.
На фронте я оказался в местечке Яблона около Варшавы; было очень интересно, потому что я попал не только в штаб эскадры воздушных кораблей, но вообще в штаб фронта. Там я слушал все эти разговоры: «За что мы воюем? А разве это нужно? Конечно, у нас здесь хорошо, но это не дело». И разговоры, и общее настроение на меня производили удручающее впечатление, я видел искреннее недовольство людей.
— Это в начале войны?
— Да, 1915 год. А механики, те просто сознательно занимались пропагандой. Мне было тогда 18 лет, но я участвовал в боях, летал, получил ранение в голову. Причем, мне чрезвычайно повезло, потому что меня сняли с машины, и через три четверти часа я был уже в Варшаве на операционном столе. Помогло мне то, что моя родственница фрейлина Государыни Евдокия Федоровна Джунковская была шефом общины сестер милосердия и находилась как раз в Варшаве. Ей по телефону позвонили, она прислала поезд на соседнюю с Яблоной станцию, и меня отвезли прямо в больницу. После выздоровления я был прикомандирован в качестве фотографа к полковнику Генерального штаба Цукерману и его супруге, которая была корреспондентом газеты «Копейка», и профессору Ипатьеву. Мы ездили по всем фронтам, где происходили газовые атаки, для того, чтобы на месте понять, как лучше с этим бороться. Это продолжалось до тех пор, пока меня не приняли в Пажеский корпус, где я пробыл 8 месяцев до октября 1916 года, когда я вышел по инженерным войскам и приписался к морякам, потому что это были единственные части, которые имели аэропланы. Как раз в России начала очень удачно строить гидропланы фабрика Шереметева.
— А тогда уже существовала военно-морская авиация?
— Существовала и очень серьезная. Капитан первого ранга Тучков — исключительный человек, которого я потом видел в Америке, поставил дело совершенно блестяще.