— На каких фронтах летали эти гидропланы?
— В Балтийским море. На озере Ван, когда была экспедиция, они, по-моему, принесли большую пользу как разведчики.
— Расскажите, пожалуйста, о настроениях в последние месяцы перед Февральской революцией.
— В Пажеском корпусе настроения сводились, главным образом, к тому, что они пели «По улице ходила большая крокодила», никаких политических тенденций там не было, или были разговоры о том, что вот записка, которую написал собственноручно Распутин, и нужно с этим что-то делать, а правда ли, что Гучков с Шульгиным собираются убить фрейлину и Государыню. Вот такие разговоры. Но толком никто ничего не понимал, мы не очень хорошо себе представляли, чем отличаются эсеры от кадетов.
Главным образом, мои воспоминания сводятся к тому, что мне рассказывал отец, который был в поезде принца Ольденбургского — верховного начальника эвакуационной и санитарной части России. Он был представителем Министерства внутренних дел, в этом поезде были представители всех министерств, так что все вопросы, которые возникали, разрешались на месте. Если «сумбур-паша», как называли принца Ольденбургского, решал, что этого губернатора надо сместить, потому что железнодорожные пути не засыпаны известкой, то его немедленно смещали.
— А его называли «сумбур-паша»?
— Да, это было его прозвище. Он, несмотря на свою сумбурность и крикливость, был чрезвычайно энергичным, деятельным человеком, заботился о солдатах. Мой отец весьма трезво смотрел на обстоятельства и говорил: «Сейчас я вижу, что никакого порядка быть не может. Продержимся мы не долго». Вот это была оценка моего отца до революции, в январе 1917 года.
Через некоторое время отец, как обычно, уехал с принцем Ольденбургским в его поезде, а я остался на квартире на Жуковской, 10. Но через некоторое время у меня образовался роман с очень милой приятельницей Аркадия Аверченко артисткой Листовой и я перебрался в гостиницу «Астория». Там и пережил все трагические дни революции.
— Что вы можете сказать о начале революции, о последних днях февраля?
— Я видел сначала просто толпы людей, которые шли в сторону Николаевского вокзала и несли небольшие плакаты «Хлеба!». Я спрашивал, в чем дело, мне объясняли, что хлеб весь утром раскупили. Бабы пришли, все раскупили. Как потом мне рассказывали, количество муки, которое отпускали в пекарни, было нормальное. Но распространился слух, что будут давать хлеб по карточкам, поэтому все хозяйки бросились покупать хлеб, чтобы делать сухари. Это был первый лозунг русской революции, который я видел.
На следующий день появились еще более внушительные толпы. 40-50 тысяч рабочих забастовало. На Жуковской улице я видел, как они рассыпались, когда приезжали казаки, сходились потом, и так далее. Слышал о первом убийстве из толпы около Гостиного двора: кто-то выстрелил и ранил в голову одного солдата, кажется, Павловского полка, и было три убитых и девять раненых из толпы. Это были первые сведения, которые я получил о кровавых сражениях на улице. На следующий день забастовал патронный завод на Лиговке, и рабочие начали двигаться на Невский проспект, где, к моему огорчению, была разграблена кондитерская Филиппова. Главным образом, требовали хлеба, никаких особых революционных настроений не было. Я звонил моему старшему родственнику, который был командиром второй гвардейской бригады, он абсолютно ничего не мог сказать: «Все в порядке, мы готовы, армия никуда не пойдет». — «А так ли это?» — «Как ты можешь сомневаться?!» Вот это было настроение стоящих наверху. Самого интересного свидетеля, другого моего родственника Владимира Федоровича Джунковского, который был шефом жандармов, я уже не мог достать, потому что он был сослан в армию за то, что выгнал Распутина из дворца.
— Ваш родственник был бесстрашным человеком.
— Владимира Федоровича я очень любил, но совершенно не соглашался с его взглядами. Например, он заявил, что государственный трибун не может быть доносчиком, и заставил Малиновского, который состоял при Ленине и доносил обо всех его движениях, вый? ти из Государственной Думы. Может быть, если бы Малиновский оставался, Ленин был бы арестован в момент революции, и революции бы, может, вообще не было. Так что такое рыцарское благородство сыграло довольно грустную роль.
В апреле 1917 года я вышел в отставку и через некоторое время познакомился с капитаном Вегелиным — одним из основателей русской аэростатики, который вместе с полковником Найденовым очень много сделал для русской авиации в целом, главным образом, ее техники. Он спросил: «Вы хотите летать?» — «С удовольствием». — «Здесь, под Петербургом, около Пулково, есть отряд, который был организован на средства графа Шереметева для обороны Петербурга. Я ими командую, но мне это утомительно. Хотите, занимайте мое место».