— Я все еще не понимаю, как ты сможешь отговорить ее, если согласился на все это, — продолжил Валентин. — Ты же человек слова и все такое. Чем крепче ты будешь привязывать ее, тем сильнее она будет сопротивляться.
Герцог ударил кулаком по столу.
— Ты снова прав. И вот именно поэтому я здесь.
У Валентина появилось тошнотворное чувство, что он только что угодил в какую-то ловушку.
— Я надеюсь, что тебя не затруднит объясниться?
— Ты — самый большой гедонист[5] из всех, кого я знаю.
— Ну, спасибо тебе.
Мельбурн фыркнул.
— Это был не комплимент.
— Да, у меня появилось такое подозрение. Так что ты имеешь в виду?
— Да, ты совсем не похож на меня, придерживающегося правил приличия. И Элинор знает об этом. Там, где она не возьмет во внимание мой совет или руководство, сестра, вероятнее всего, прислушается к тебе.
Валентин вскочил на ноги, неприятная тяжесть образовалась в его животе. И он вовсе не считал причиной этому съеденную ветчину.
— Что? Ты хочешь, чтобы я стал наставником Элинор? В грехе?
— Господи Боже, конечно же, нет. Но, как ты весьма проницательно заметил, все мои вмешательства только еще больше подтолкнут ее к этому безумию. А ты настолько хорошо знаком с падением нравов, что больше сестра вряд ли может надеяться узнать. Она прислушается к тебе. Полагаю, она даже уважает тебя. Поэтому ты, Валентин, сможешь уберечь ее от серьезных неприятностей.
— Мне нужно выпить, — пробормотал в ответ Валентин, выходя из комнаты для завтрака и направляясь в библиотеку, где стоял шкафчик с изрядным выбором напитков.
— Я очень много думал над этим, — продолжал Мельбурн, следуя за маркизом. — Ты сможешь присматривать за ней, ограждать от неприятностей там, где Шей, Закери или я только подтолкнем ее к худшим поступкам.
Подавив дрожь, Валентин налил себе виски.
— Что, во имя дьявола, заставляет тебя думать, что я захочу иметь к этому какое-либо отношение? — приходилось учитывать тот факт, что весь прошлый день ему лезли в голову совершенно непристойные мысли об Элинор Гриффин. — Убирайся, Мельбурн.
К его растущей тревоге, герцог улыбнулся.
— Я подозревал, что ты можешь отказаться участвовать в этом деле, поэтому принес это. — Из другого кармана он достал пожелтевший, несколько раз сложенный клочок бумаги.
Валентин уставился на бумагу, желая, чтобы он смог воспламенить ее одной своей мыслью.
— Это не честно, Мельбурн, — проворчал он, когда письмо не воспламенилось. — Я был пьян, когда писал это. — Выругавшись, маркиз проглотил половину своей порции виски. — Проклятие.
— И я был пьян, когда принимал это. Мы были в одинаковом состоянии, так что ты не можешь утверждать, что я получил какое-то преимущество над тобой.
— Тебе надо было стать чертовым поверенным, Себастьян.
Герцог только снова улыбнулся.
— Оскорбления в мой адрес не помогут в твоем случае, — зажав бумагу кончиками пальцев, он уселся в одно из редко используемых читальных кресел у камина. — Я могу прочитать эту бумагу тебе, хотя на самом деле я помню ее наизусть.
— Избавь меня от этого. Это дурная манера, напоминать кому-то о его единственном моменте слабости.
— Единственном? Гм. «В обмен на услуги, оказанные в отношении отваживания некоторой настойчивой женщины», — продекламировал его светлость, — «я тем самым должен предъявителю этой записки одно одолжение по его выбору. Подписано — Валентин Юджин Корбетт, маркиз Деверилл.»
Валентин упал в кресло напротив.
— Ради Бога, хорошо. Ты выиграл, ублюдок. Только никогда больше не повторяй никому мое полное имя, включая и меня.
— Превосходно, — герцог Мельбурн поднялся, убирая проклятый клочок бумаги в карман. — Сейчас она должна быть где-то в Гайд-парке. Я советую тебе не задерживаться.
— Ты хочешь, чтобы я ехал прямо сейчас?
— Кобб-Хардинг прибыл за ней на высоком фаэтоне. Это должно облегчить твой поиск.
— Мельбурн…
У двери герцог снова бросил взгляд вглубь библиотеки.
— Держи ее подальше от неприятностей, Валентин. Это все, о чем я прошу. Этим я оказываю тебе доверие. В твоих руках моя фамильная честь.
Валентин проводил герцога фигурой из двух пальцев, как только тот вышел, а затем снова упал в кресло, чтобы прикончить виски. Никакой полет воображения не сможет убедить его, что все будет хорошо. Из-за этой проклятой записки, он только что оказался впутанным в семейные распри, в то, чего умело избегал с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать, и его отец, наконец-то, был предан забвению.