По инерции, в день смерти Любы Макс забрал ее телефон. Тот на удивление не пострадал. Тихо лежал на зарядке, пока спустя одиннадцать дней не дал о себе знать.
Сообщение пришло утром. Пребывая, как всегда, в ужасном настроении Макс на автомате взял его в руки.
“Добрый день, Любовь, вы так и не записались на повторный осмотр. Просим вас перезвонить по телефону указанному ниже. Сами понимаете, медикаментозный аборт это не шутки, тем более в вашем состоянии.”
Макс перечитывал сообщение опять и опять. В какой-то момент на старый потертый экран упала первая слеза. Потом вторая. Швырнув телефон в стену, Грех принялся крушить все на своем пути. Вытаскивал из шкафов ее вещи, выбрасывал из окна. Рвал на мелкие части фотографии и кричал. Проклинал Любовь.
Словно обезумевший он долбил в стены кулаками, бился головой и коленями. Все это продолжалось до тех пор, пока соседи не вызвали полицию.
С того самого дня сердце Греха покрылось коркой боли и ненависти. Взгляд стал пустым и отстраненным. Из памяти стерлись такие слова как “сожаление”, “сострадание”, “добро”, и конечно “Любовь”.
Сгребая в мусорный пакет остатки одежды покойной жены, Макс безжизненным взглядом осмотрел пустые полки. Это последнее, что осталось от нее… почти. На руке все еще красовалось затертое кольцо, которе Грех никак не мог снять. Что-то постоянно мешало ему.
— Не снимай! — голос покойной жены прозвенел как сирена над головой.
— Что ты тут делаешь? — холодно ответил Грех.
Вид у Любы, как всегда, оставлял желать лучшего. Грязные порванные вещи, засаленные волосы, бледная, почти белая кожа и синие губы.
— К тебе пришла, — горько улыбнулась покойная жена. — Ты не рад?
— Нет, уходи, — устало потер глаза Макс.
— Но я не хочу. Ты разве не скучаешь? Не хочешь ко мне? К нам? — по лицу Любы начали стекать тонкие дорожки крови. Она словно их не замечала.
— К тебе, нет, — зло процедил Макс. Но вот про смерть он иногда подумывал. Предательство и аборт Любы доконали его. Жизнь уже не казалось такой важной, а смерть такой страшной.
— А к нему? К твоему сыну? — протянула окровавленные руки Люба. — Он ждет тебя, смотри.
Не в силах отказать, макс повернул голову. Крик застрял в горле. Глаза не могли закрыться, в них словно спички вставили. Макс дергался, пытался отвернуть голову, убежать, но старые вещи жены обвили ноги и неподвижно удерживали парня. Комната стала терять очертания.
Все что Грех видел это сгусток крови отдаленно напоминающий тельце младенца на руках у Любы. Ее тело превратилось в то месиво, что он видел в морге, глаза превратились в две черных дыры из которых рекой лилась кровь.
Хватая воздух как выброшенная на берег рыба, Макс бился в истерике. Все тело начало покрываться волдырями и следами от иголок. Образ мертвой жены с окровавленым ребенком пропал. Осталась огромная лужа крови в которой Макс видел себя. Вернее не себя, на него смотрел кто угодно, но не он. Не мог Макс так выглядеть, сутулый, с черными кругами под глазами, синюшными губами, худым лицом. От накаченного тела не осталось ничего кроме обвисшей кожи и почти черных на ней следов, словно его поразила проказа.
Лихорадочно стряхивая с себя образ старика-наркомана, словно это грязь, Макс громко вскрикнул. Голос вернулся к нему. Грех кричал, выл, отказывался верить отражению. Он не такой, он не закончит как Люба.
Оказавшись в полной темноте, Макс метался как раненый зверь, пытался найти выход, но его окружала тима. Ничего кроме тьмы. Полностью обессилив, он остановился. В поле зрения попала белая точка. Совсем маленькая, но Грех ухватился за нее как за спасательный круг. Бежал на встречу, умолял не бросать его. Кричал, проклинал и продолжал бежать. В какой-то момент точка начала светить ярче.
— Макс, — нежный голос прозвучал довольно близко. — Просыпайся. Максим.
Опять этот сон. Макс очнулся не открывая глаз. Боялся. Вдруг это еще не реальность? Вдруг он все еще спит?
Грех ненавидел эти сны. Сны длинною в его никчемную жизнь. Люба постоянно приходит к нему в них. Напоминала о себе. Не давала жить дальше. Держала в тисках как невольника. Погружала в кромешную тьму и не выпускала.
— Максим, — тихий голосок опять прозвучал катастрофически близко.