– Я прошу у тебя прощение. Мне не следовало сегодня так уходить. – Мои мысли, порой, тяжелее, чем я снаружи. – Пробуя вымолвить кое что ещё, я всё же понял, что мой голос куда-то испарился и я почему-то не хочу обижать эту девушку.
Чувствуя как ёрзает, рядом со мной Филиция, я понял, что она уже спит. По крайне мере мне так показалось в начале, потому что после моих коротких подтверждений, сразу последовало кое что ещё...
***
Насколько жизнь человека может измениться. В один день у него есть всё, в другой – ничего.
Пустота.
Ни малейшего понимания куда дальше, что последует за сегодняшним словом «завтра», ведь за «вчера», уже есть только ты сам. Только твоя физическая оболочка. Никакой души. Потому что вторая где-то уже далеко. Даже философия только поверхностно может принимать некие факты за действительность, а остальная её часть это уже что-то сугубо уникальное, незримое и необъяснимое.
Боль.
Более надёжная часть, принадлежащая к физической оболочки. Она имеет, единственную верную форму своей правоты – ощущение, которое возникает в связи с настоящей или потенциальной угрозой повреждения тканей. Она служит наконец рациональным подтверждением того, что в организме что-то не в порядке, когда как более серьёзным восприятием действительности и сущности своего явления выступает.
Любовь.
Может ли быть точнее формулировка, этого понятия?
Скорее всего нет. Как нет ни научного, так и ни философского значения этого слова. Каждый в силу своих особенностей постигает это понятие сам. В начале делает шаг назад. Затем вперёд. А в конце снова назад, отдалясь с таким применимым явлением, как – смерть. Конечно количество шагов может разниться, ведь можно ходить хоть сколько, хоть как, достаточно дойти до этого понятия, прожить сполна пустоту, боль и затем прийти к истинной формулировки – любви. Не боясь распускаться на встречу своей самой главной роли.
После.
Процесс переосмысления, поиска новых понятий и форм, способный наполнить некоторой неопределённостью и даже ролью, став началом чего-то свободного и уязвимого.
***
Невозможно понять, от чего трудно открыть глаза. То ли от того, что я поспал один час или же от быстро меняющихся в моей жизни событий, которые мало-помалу, приносят мне всё больше трудностей, ощущаясь до сих пор тяжёлой болью на моей коже.
Поднимаюсь с постели примерно через пять минут, после того, как перевожу дух на шёлковой изумрудной простыни. Проходя полностью голым в душ, я смачиваю губы небольшой струёй, а дальше как животное, впиваюсь с рёвом руками в гладкую твёрдую стену.
На момент, моё сердце сворачивается в тугой узел и мои мысли утопают в омуте сегодняшней черноты.
Сорочка, которая совсем недавно была на Фелиции, в один момент превратилась в разорванные клочки.
Не помню, в какой момент она её смогла на себе разорвать, но по всей видимости совсем сразу, потому что всё остальное время мне пришлось укрывать её измученное тело тонкой простынёй.
Ноги, которые только недавно смыкали коленные чашечки, стали расходиться в разные стороны настолько широко, что пальцы рук Фелиции впились глубоко в её тонкую кожу. Оставляя после себя серьёзные кровеносные раны.
Чувствуя, что ей до ужаса больно, я попытался, убрать её руки, но всё было тщетно.
Потому что следом перед моим лицом я увидел длинный шрам, располагавший над самым лобком и проступающий к самой сердцевине её отверстия.
С ужасом рассматривая сквозь темноту жестокую отметину, я подносил свой кулак ко рту несколько раз, пока пытался дотянутся до тонкой простыни.
Мне приходилось отступать и снова искать, пока я сдерживал себя от мучительного крика.
Когда я, наконец, прикрыл её тело простынкой, я понял, что сделал только хуже, потому что она стала переворачиваться на живот, травмируя всё сильней свои раны...
Осознав, что она вновь пытается сорвать себя ткань, я залез с ногами на кровать и прижал её полу раскрытое тело к своей груди.
Но видя, что она пытается прижаться ртом к моему члену, я закрыл на мгновение глаза, а дальше с небольшим давлением на её хрупкую кожу попытался усадить её худое тельце к себе на ноги.