— Больше всего мне нравится то, что католик имеет право смеяться над другими католиками, — прошептала Кэтрин на ухо Саре, хотя из-за шума вокруг ее бы все равно никто не услышал. — От нищих до Папы мы все равны в глазах Господа. Все мы в равной степени грешны и глупы. — Она перекрестила человека на ходулях палочкой с сахарной ватой. — Попробуй поступить так с каким-нибудь твоим аятоллой.
Мимо прошла, держась за руки, пара молодых католиков. Они кормили друг друга блинчиками с земляничным джемом. Сара украдкой смотрела на них и вспоминала Раккима.
— Истинная мусульманка должна подавлять в себе чувства и желания, — повторила по памяти Кэтрин. — Правильно? Истинная мусульманка не должна принимать решения самостоятельно. Ее цель — добиться внутреннего спокойствия.
— Мама, я не хочу говорить о религии.
— Ты чувствуешь внутреннее спокойствие, Сара? Я никогда не чувствовала, даже когда хотела верить, — не унималась Кэтрин. — Такая женщина, как ты, умная, сильная, независимая, неужели ты не находишь, что даже твой умеренный ислам не дает тебе свободно дышать.
— А ты? Никто не заставлял тебя принимать ислам, тем не менее ты это сделала.
— Тогда все было иначе. Нам не давали дышать более страшные понятия. Этот ложный либерализм, согласно которому ничто не являлось грехом и все было дозволено.
— Я изучала довоенную историю, мама.
— Ты изучала, но не жила там. — Кэтрин сверкнула зелеными глазами. — Не понимаешь, как все было на самом деле. Тогда снимали фильмы, которые показывали в каждом городе, каждом торговом центре, фильмы, в которых женщин подвешивали вниз головой и пытали электрическими дрелями, пилами, паяльными лампами. И что самое страшное, люди не стыдились того, что их могут увидеть входящими в такие кинотеатры. Никто ничего не стыдился. Постыдной была только сама стыдливость.
— Мама! — Сара указала глазами на Майкла, определенно навострившего уши.
— Я просто хочу сказать, — Кэтрин взяла дочь под руку, — что тогда ислам показался нам ответом на наши молитвы. Папа был нерешительным, а протестанты… Твой отец говорил: «Когда религия не может определить, что является истинным злом, она перестает быть религией и становится похожей на федерацию боулинга». Ислам предложил ясное объяснение того, что правильно и неправильно, плохо и хорошо, и я приняла его всем сердцем. Я не пытаюсь оправдываться. — Она сжала руку Сары, заметив пробивающегося сквозь толпу высокого костлявого мужчину с полным ртом кривых зубов, одетого в черный халат. — Мы были рады поменять незначительную свободу на набор четких правил. — Она оттащила дочь в сторону, уступая дорогу блюстителю нравственности. — Мы тогда не думали, кто эти правила будет устанавливать.
Сара едва заметно опустила голову, когда «черный халат» проходил мимо. Так же поступила и мать.
— Ай! — завопил мужчина, схватившись за блестящую лысину.
Майкл, хихикая, вертел в руках черный тюрбан, стянутый с головы смешного тощего дядьки.
— Наглый мерзавец! — взревел «черный халат», дернув к себе неотъемлемую часть мужского одеяния. Длинная полоса ткани размоталась.
Малыш смеялся и хлопал в ладоши.
Блюститель нравственности замахнулся гибкой тростью.
Сара вскрикнула от боли, подставив руку под предназначенный Майклу удар. Глаза выцарапать! Она вцепилась в лицо «черного халата», но и тот, одурев от ярости, принялся избивать ее с удвоенной силой.
— Отдай мне щенка, блудница! — вопил он, орудуя тростью.
Сара упала на землю, закрыв Майкла собственным телом и извиваясь под градом ударов. Люди вокруг расступились. Всех пугало безумие мужчины в черной одежде. Никто не решился вмешаться. Никто даже не попытался остановить его. Христиане не смели поднять руку на духовное лицо правоверных. Никогда. Сара закричала, когда трость ударила ее по почкам. В кармане лежал шокер. Носить их женщинам, конечно, запрещал закон. Маленький, не больше ладони, но мощности вполне бы хватило лишить сознания любого. Даже «черного халата». Она сунула руку в карман, нащупала шокер, но удары продолжали сыпаться непрерывно. Ее словно изжалил рой разъяренных шершней.
— Смилуйся! — Кэтрин бросилась к мужчине со смиренно прижатыми к груди руками. — Во имя Аллаха милосердного!
Плюнув ей в лицо, «черный халат» занес трость для нового удара, и тут ему в пах влетело колено старшей из женщин. Очень сильно. Блюститель нравственности аж подпрыгнул, а полы его одеяния взметнулись вверх, подобно лепесткам черной лилии.