— Мари, дорогая, я понимаю…
— Нет, нет!
Я набросилась на него, как сумасшедшая, и начала колотить оцепеневшими руками. Мой страх оказался грозою, заставляющим мои кулаки неистово работать… Раз он не унизил меня, так я сама это сделаю!
Яков вдруг начал меня трясти и тряс до тех пор, пока голова моя не закружилась. Борясь друг с другом, мы добрались до кровати, и он бросил меня на нее. Я попыталась встать, но он толкнул меня назад.
— Мари… — выдавил он, не позволяя мне подняться. Наконец я услышала хриплый шепот: — Если ты хотела напугать меня, то ты ошиблась. Не стоило так долго прятаться меня, я на твоей стороне. В нашей семье тоже произошло такое. Моя двоюродная сестра Софи. Я знал, что ее отец творит с ней. Знал это все время. Но сам был всего лишь ребенком. Возможно, если бы сказал кому-то, я спас бы ее. Но как ребенок может сказать?
Я по-прежнему лежала на кровати; он вцепился в мои руки. Или это я вцепилась в его? Костяшки побелели.
— Мари, я никому ничего не говорил. Как и ты, держал все в себе. Не мог произнести эти слова вслух. Даже сейчас, глядя на семейные фотографии, я стараюсь думать, будто ничего этого не было. Любой человек увидел бы на фото величественного человека в центре улыбающейся семьи; только Софи сдвинулась к краю, чуть в сторону, она не смела прикоснуться к нему. На лице ее была лишь тень той улыбки, которую обязан изобразить ребенок перед камерой. «Застенчивый ребенок» — так сказал бы посторонний, переходя к следующей пачке фотографий. «А где Софиа?» — подумал бы он. Она присутствовала на снимках очень редко. Когда ей исполнилось десять, ее отец старался, чтобы она не попадалась на глаза.
Но однажды я увидел. Сквозь кружевные шторы и стеклянную дверь, ведущую из гостиной в спальню ее родителей. Ее мать ушла играть в бридж. А я вернулся с бейсбольной тренировки – решил зайти, проведать ее и, проходя мимо стеклянной двери, услышал в спальне какой-то странный чавкающий звук. Я осмелился посмотреть через нижнюю застекленную рамку.
Ее отец кончил и оставил Софи; она задыхалась, ее выворачивало наизнанку. Я забился в угол за голубым креслом, услышал, как за стеной в ванной зашумел душ.
Затем из комнаты, прихрамывая, вышла Софи; разглаживая платье на коленях, она вытирала одновременно руки и лицо. Она осмотрелась, прислушалась и побежала, не заметив меня. Я не мог признаться ей, что все знаю.
Можно ли срывать занавес с такого? А мать? Это ее убьет. Кто скажет? Что произошло бы с нашей семьей? Я больше не видел Софи в тот день, она не спустилась к обеду. Мать отнесла ей поднос.
В воскресенье мы отправились в церковь. Ее и мои родители надели свои лучшие костюмы. Я с братом и сестрами тихо сидел на скамье. Нам не разрешали ни с кем разговаривать в церкви — можно было только говорить «здравствуйте», «мэм», «сэр», «пожалуйста» или «спасибо». Жизнь в доме стала невыносимой.
Я уставилась на Якова — символ идеального мужчины. На шее его вздулись синие вены.
— Я был соучастником уничтожения Софи, Мария. Вероятно, я мог бы как-то помочь ей. Но как? Нельзя было выдавать ее, выдавать ее отца. Что было бы тогда со мной?
В последний раз она убежала из дому в шестнадцать лет, мне шел четырнадцатый год. Ее отец вечером отправился на поиски в придорожные бары. Он застал ее пьющей с водителем грузовика и попытался увести домой. Она забралась в грузовик, отец запрыгнул на подножку, и водитель столкнул его на дорогу. При падении ее отец выбил себе зубы. Софи позвонила мне на следующий день и попросила о ней не беспокоиться. Пока мать висела на телефоне, ее отец выбежал из дома, чтобы установить, откуда она звонит. Я перехватил трубку. «Беги, София, беги. Они хотят определить, где ты», — прошептал я, рискуя жизнью. Она повесила трубку, но мать ничего ее отцу не сказала. Видимо, она все знала.