Остается лишь Джейк Рейшман.
Я выбралась из ванны, завернулась в самое большое полотенце, которое нашла, но позднее, сидя за туалетным столиком, когда горничная расчесывала мне волосы, я снова подумала о Джейке. Его преимущество заключалось в том, что я чувствовала, что могу абсолютно доверять ему, как доверяю Корнелиусу. Он светский человек, женат пятнадцать лет и известен как примерный семьянин. Очевидно, такой человек не только с ужасом относится к сплетням, но и умеет с максимальным вкусом и здравым смыслом вести подобные дела.
Разумеется, он еврей, но я не хотела думать об этом.
Я думала об этом. На минуту мое воспитание на восточном побережье среди американской аристократии одержало верх, но затем я вспомнила, куда привел Германию антисемитизм, и мне стало стыдно. Если отбросить унизительные предрассудки, привитые мне в детстве, остается признать, что Джейк — один из немногих мужчин, кого я, может быть, смогу считать физически привлекательным.
Следующим препятствием, о котором я думала, когда отпустила свою горничную и искала ожерелье в шкатулках для драгоценностей, было отсутствие возможности поговорить с ним наедине. Когда бы я его ни видела, он был обычно со своей женой, очень печальной женщиной, которая мне никогда не нравилась, и я подумала, что было бы неразумно позвонить ему или написать домой. Поехать к нему в банк — об этом не может быть и речи. Я должна планировать свои действия очень тщательно. Я не могу совершить ошибку.
Я спустилась вниз к ужину.
— Корнелиус, дорогой, а когда открывается выставка в музее искусств Ван Зейла? — спросила Эмили, изящно подцепив вилкой кусок жареной утки.
— Она открывается в понедельник, после Дня труда. Я подготовил коллекцию примитивистов, нескольких хорошо известных художников и одного или двух новичков.
— Какая жалость, что я не могу остаться в Нью-Йорке посмотреть ее! — сказала Эмили. — Это выпадает на середину моей поездки для пополнения благотворительных фондов для перемещенных лиц Европы.
— Я не выношу американских примитивистов, — воскликнула ее дочь Лори, высокая шумливая девушка шестнадцати лет с блестящими темными волосами и сверкающими голубыми глазами. — Мне нравятся большие яркие картины Рубенса, на которых изображены мужчины без одежды!
— Лори! — сказала ее сестра Рози с отвращением. — Как ты можешь быть так вульгарна?
— Ты не думаешь, что Рубенс предпочитал рисовать обнаженных женщин? — весело спросил Скотт.
— Ты путаешь Рубенса с Микеланджело, Лори!
— О, я не выношу Микеланджело! Его ангелы похожи на гермафродитов!
— Достаточно, Лори, дорогая, — резко сказала Эмили.
— Конечно, ангелы — гермафродиты, — поддержал Скотт свою сводную сестру.
— Ангелов нет, — заметил Себастьян, жуя утку.
— Абсурд! — возмутился Скотт. — Они существуют в воображении.
— Это не делает их реальными!
— Реальность — это только то, что осознает разум.
— Но...
— О, я ненавижу эти интеллектуальные дискуссии, — вмешалась Лори. — Передай, пожалуйста, соль, Эндрю.
— Ты так нетерпима, Лори! — воскликнула Рози.
— Совсем нет! Просто мне не нравятся американские примитивисты. Почему ты интересуешься ими, дядя Корнелиус? Я думала, тебя привлекают только ужасные красные пятна, раскрашенные грязными черными линиями, изображенные на картинах Пикассо.
— Не путаешь ли ты Пикассо с Кандинским? — спросил Скотт.
— Я думаю, Кандинский играл за «Цинциннати редс», — сказал Эндрю. — Между прочим, что такое американские примитивисты?
— О, Боже, — вздохнул Себастьян.
— Эндрю шутит! — заметила Эмили со смехом.
— Слабая надежда, — ответил Себастьян.
— Корнелиус, — спросил я, — когда, ты говоришь, открывается выставка? Я не помню, чтобы видела ее в моем календаре.
— Ну, она должна быть там! Моя секретарша говорила твоей...
— Мне нравятся американские примитивисты, — улыбнулась Рози. — У них такие чистые, невинные линии.
— Очаровательно, — согласилась ее мать, — но мне нравится реалистическая живопись.
— Будет ли большой прием перед открытием? — спросила я Корнелиуса.
— Да, разумеется. Весь нью-йоркский мир искусства соберется там.
— И все правление Фонда изящных искусств Ван Зейла?
— Конечно.
Итак, Джейк будет там. Я представила себе толпу народа, дым от сигарет, возможность оживленного разговора в тихом углу. Но как я собираюсь оторвать его от жены, которая всегда липнет к нему как банный лист на всех общественных собраниях. Мои проблемы снова казались неразрешимыми.