Ракель прикладывает руку ко лбу, довольно тяжело дыша, пока ее ошарашенные глаза бегают из одной стороны в другую.
— Так значит… — слегка дрожащим голосом произносит Ракель. — Это и есть ее секрет? Тот секрет, который она так усердно от меня скрывает? Неужели это и есть причина всех бед? В той записи сказано, на суде присутствовала Эва Вудхам… Та самая женщина, которая хотела выкрасть у тети ее статуэтку… Она — дочь убитого… Дочь того самого Гильберта Вудхама.
Ракель на пару секунд призадумывается.
— Значит… — задумчиво произносит Ракель. — Он был убит? Убит моей тетей? Именно о нем она пишет на страницах своего дневника.
Ракель слегка приоткрывает рот.
— Так вот почему эта женщина преследует тетю, — заключает Ракель. — Эва не может смириться с тем, что тетя Алисия убила ее отца, но была признана невиновной. Поэтому она и хочет ей отомстить. Хочет устроить свой собственный суд и заставить ее ответить за то, что произошло.
Ракель прислоняется спиной к стене и запускает руки в свои волосы.
— Если все написанное в дневнике — правда, то я могу в это поверить, — задумчиво говорит Ракель. — Могу понять, почему эта женщина все это затеяла. Как я и думала, дело действительно оказалось не только в той статуэтке. Которая наверняка ей совсем не нужна.
Ракель прикрывает приоткрытый рот рукой.
— Значит, получается, что тетя Алисия все эти годы никому ничего не говорила и скрывала то, что в молодости убила человека, — слегка хмурится Ракель. — Лично я никогда не слышала от нее или дедушки Фредерика ничего подобного. Да я и подумать не могла, что эта женщина могла совершить что-то подобное. Впрочем, я все-таки могу понять, почему она молчала. Ведь она боялась быть осужденной…
Ракель заправляет прядь волос за ухо.
— В той записи сказано, что дедушка Тимоти и бабушка Тиффани тоже ничего не знали, а мама с папой уже погибли, — вспоминает Ракель. — Хотя они бы точно не простили ее, если бы узнали, что она стала убийцей. Ни за что. Для них это был бы непростительный поступок. Хотя… Кто знает… Может, все было бы как раз наоборот. Может, по крайней мере, кто-то из них все-таки поверил бы ей и защищал бы от нападок членов семьи Вудхам.
Ракель прикладывает руку к сердцу, которое от волнения бьется намного чаще обычного.
— Только я не понимаю, как ее могли без проблем взять на работу? — недоумевает Ракель. — Я не очень разбираюсь в этом, но наверняка для работодателей факт совершения убийства уже стал бы сигналом того, что им стоит повнимательнее отнестись к уже судимому человеку. Даже если его и признали невиновной…
Ракель заправляет прядь волос за ухо.
— Неужели она солгала им, что не имела никаких проблем с законом, когда устраивалась работать в университет? — задается вопросом Ракель. — Или же нет? Я не уверена в том, что она так просто получила эту работу и была допущена до проведения лекций для студентов. Хотя я не исключаю, что тетя вполне могла начать с самой грязной работы, за которую получала маленькие деньги, до того, как стала преподавателем в университете. Ей определенно пришлось завоевывать доверие людей и доказывать, что с ней можно иметь дело.
Спустя пару секунд Ракель резко качает головой.
— Нет-нет, почему я говорю это… — тихо тараторит Ракель и проводит руками по своему лицу. — Нет, Ракель, прекрати! Не говори такие вещи! Это все ложь! Моя тетя всегда была человеком добрейшей души. Она не могла такое совершить! Моя тетя Алисия — не убийца! Не убийца! Я отказываюсь в это верить… Не верю, что столь верующая женщина могла пойти на убийство! Она бы никогда даже не подумала об этом! Никогда! Тетя знает, что это грех. Знает, что это ужасно! Знает…
Ракель понимает, как от волнения ее начинает слегка трясти, а в ее широко распахнутых глазах появляются слезы отчаяния.
— Господи… — сильно дрожащим голосом произносит Ракель. — То, что произошло со мной… Это пустяк… Убийство, совершенное тетей, и клевета, которую про меня рассказал Терренс МакКлайф, — небо и земля! Ведь репутацию всегда можно исправить. Всегда можно сделать все, чтобы доказать свою невиновность. Но вернуть мертвого человека к жизни — никогда. Ничто не поможет: ни любовь, ни деньги.
Ракель слабо качает головой, даже не пытаясь сдержать слезы, что медленно текут по ее щекам.
— А я так переживала и рвала волосы из-за того, что меня оскорбили и унизили, — добавляет Ракель. — Считала, что моя жизнь кончена! Что я уже не смогу ничего исправить…