Этот брак — её судьба. Хотела она этого или нет.
Чем дальше заходил этот вечер, тем сильнее сжималось что-то внутри. Они продолжали свой спектакль, разыгрывая роли хороших родителей, заботливых родственников, молодых наследников могущественных фамилий, но за всем этим ощущалась удушливая фальшь.
— Знаешь, Эмилия, меня даже восхищает, как всё - таки ты искусно строишь из себя жертву.
Она подняла глаза, Эдгар никак не мог унять свой словесный порыв, и казалось ещё немного, и вилка лежащая под её рукой окажется внутри него.
— О, не надо этих взглядов, — он прищурился, чуть качнув головой. — Ты жила в роскоши, а теперь, когда пришло время взять на себя ответственность, ты ведешь себя как… раненая лань.
Эмилия сжала губы.
— Мне нужно время, — её голос прозвучал натянуто, почти жалобно, но тут же взяла себя в руки. — Ты говоришь так, будто я не делаю всего возможного, чтобы…
— О, избавь меня от этой жалости к себе, — он рассмеялся, но в этом смехе не было ничего веселого. — Время? У тебя его нет. Ты должна была быть готова, Эмилия. В отличие от тебя, мне не давали времени "осознать", "пережить". Меня просто поставили перед фактом — я должен быть таким, каким меня хочет видеть отец.
Она вздрогнула от этих слов.
— Если ты так меня ненавидишь, зачем тогда эта свадьба?
Эдгар отвел взгляд, усмехнувшись.
— Потому что так надо. Потому что мы оба слишком важны, чтобы нам позволили жить так, как мы хотим.
Эмилия почувствовала, как её пальцы дрожат, и быстро сжала руки на коленях, скрывая слабость.
За столом повисло напряжение.
Грегори Харрингтон слегка приподнял бровь, наблюдая за сыном, а затем перевел взгляд на Розу, предлагая ей взять ситуацию в руки.
— Думаю, нам всем стоит успокоиться, — Роза сложила руки на столе, её взгляд был выверенно мягким, но голос не терпел возражений. — Эдгар, я понимаю твои взгляды, но не стоит забывать, что горе — сложная вещь. Каждый переживает его по-своему.
— О, ради бога… — Эдгар скривился, закатив глаза.
— Эдгар. — Голос Грегори звучал ровно, но властно. — Ты забыл о манерах?
Эдгар сжал зубы и снова пригубил вино, проигнорировав этот комментарий.
Эмилия бросила взгляд на мать. В её голубых глазах читалась мольба — не дать этому ужину стать ещё одной пыткой.
Роза, в отличие от дочери, держалась уверенно. Она всегда была такой. Даже сейчас, в её идеальной прическе, элегантном платье и выверенных движениях ощущалась стальная выдержка.
— Возможно, — продолжила Роза, — нам всем стоит помнить, что этот брак — союз двух великих фамилий. И если мы действительно хотим, чтобы он был успешным, необходимо проявить терпение друг к другу.
Грегори кивнул, медленно накручивая кольцо на пальце.
— Очень мудро.
Эмилия почувствовала, как ей становится тесно в этом зале.
Они говорили о её жизни, о её будущем, но она не была частью этого разговора. Лишь пешка, карта в их игре, инструмент.
Она опустила глаза, кусая внутреннюю сторону щеки.
— Возможно, на сегодня хватит? — её голос был тихим, но сдавленным.
Все взгляды устремились на неё.
Эдгар покачал головой, снова ухмыляясь.
— О, конечно. У нас же тут будущая невеста. Пусть отдыхает.
Его слова звучали как издевка.
Но Эмилия больше не могла здесь находиться.
Она поднялась, её золотистые волосы мягко упали на плечи, когда она выпрямилась.
— Спасибо за ужин, — её голос был вежливым, ровным. Только Роза заметила, как дрожат её пальцы, когда она отставила бокал.
— Спокойной ночи, дорогая, — сказала мать, кивнув.
Эмилия лишь кивнула в ответ, отвернувшись, пока никто не заметил, как в её глазах блеснули слезы.
Её шаги растворились в ночной тишине, оставляя за столом три фигуры, связанных узами семьи, власти и безжалостного расчёта.
Грегори Харрингтон неторопливо поднёс бокал к губам, сделав небольшой глоток, и с неприкрытым презрением произнёс:
— Ты так пылаешь, словно у тебя есть на это право. Словно ты хоть что-то сделал, чтобы заслужить его.
Эдгар даже не моргнул. В этом взгляде он вырос, в этих словах он формировался. Но сейчас, перед чужаком, перед Розой Говард, отец не просто уничтожал его — он выворачивал его нутро, выставляя на показ.
— Не будь тут Розы, — продолжил Грегори, устало вздохнув, — я бы раздавил тебя, как ничтожного уличного пса, который путается под ногами.