Каждый вдох казался ей острым, как стекло. То, что было их общей жизнью, их миром, рухнуло за один миг, и теперь всё, что оставалось от Джеймса, было в этом конверте — доказательство того, что Орден никогда не оставляет своих жертв без "внимания".
Она оглянулась на Эмилию, которая всё ещё стояла на коленях, её тонкие пальцы дрожали, сжимая край платья. Лицо дочери было пустым, словно маска, которую ещё не успели раскрасить, а губы шевелились, едва слышно повторяя что-то, что Роза не могла разобрать. Возможно, молитву. Возможно, крик в пустоту.
И в этот момент Роза почувствовала, как на неё обрушился груз того, что Джеймс так старательно укрывал от них обеих. Тот невидимый щит, который он держал над их головами, разлетелся в прах. Теперь она осталась одна с этим грузом.
Она подняла голову, но взгляд её был пустым. Ей казалось, что где-то за толпой стоят люди Ордена, наблюдающие за ней — холодные, лишённые эмоций глаза, неотступно следящие за каждым её движением. Их было не видно, но она знала, что они там. Знала, что теперь на её плечи легло всё то, с чем боролся её муж.
Эмилия. Боже, как же она будет жить дальше? Эта мысль пронзила Розу сильнее, чем шёпот толпы. Их девочка больше не будет танцевать в театре, не будет мечтать о балах и спектаклях. Теперь ей придётся учиться играть по тем правилам, которые придумал не Джеймс, но которым он был вынужден следовать.
Роза сделала шаг к дочери, наклонилась и обняла её дрожащие плечи.
— Всё кончено, милая, — прошептала она, хоть сама не верила в это.
Она знала: это не конец. Это начало. Начало чего-то страшного, неумолимого.
Скрипка в её мыслях будто застонала, проводя по душе горькой, режущей нотой. Она закрыла глаза, чтобы не видеть тело мужа, но даже во тьме её сознания взгляд Ордена продолжал сверлить её затылок, словно мрачное напоминание, что всё, что было построено Джеймсом, теперь принадлежит им.
Рэйф стоял в стороне, словно часть тени, отгородившей его от бурлящей массы людей. Его зелёные глаза блуждали по фигурам матери и дочери, окружённых хаосом и шёпотом. Он смотрел, как Роза обнимала Эмилию, как её плечи дрожали, а губы сжимались в тонкую линию, пытаясь подавить весь ужас происходящего.
Ему хотелось подойти, сказать что-то, хоть что-то, но что? Какими словами можно утешить тех, чью жизнь только что разрушили? Весь его опыт, вся уличная мудрость, которой он когда-то гордился, теперь казались пустыми.
Он сжал кулаки, чувствуя, как острые углы реальности давят на него. В груди что-то неприятно скручивалось, но не от страха, а от бессилия. Он привык действовать, привык находить выходы из самых сложных ситуаций, но сейчас… Сейчас он просто смотрел, как рушится мир Эмилии, понимая, что ничего не может изменить.
"Что я могу сделать?" — мелькнуло в голове. Ответа не было.
Рэйф сделал шаг назад. Потом ещё один. Впервые в жизни он чувствовал, что лучше уйти, чем остаться и наблюдать за этой трагедией. Ему казалось, что его присутствие только усугубит её боль. Эмилия уже потеряла всё, что имело значение, и если он сейчас подойдёт, её взгляд, полный горя, станет последним ударом, от которого он не оправится.
Он развернулся и, не оборачиваясь, пошёл прочь, растворяясь в толпе, что шептала, перешёптывалась и указывала на труп Джеймса Говарда. Рэйф чувствовал себя ничтожно маленьким перед этой трагедией, перед её масштабами.
"Она справится," — пытался он убедить себя, но знал, что это неправда.
---
Старая машина Итана, как старый добрый боец на последнем дыхании, дребезжала, выплёвывая клубы выхлопных газов, но рвалась вперёд, словно и она понимала — остановка равна смерти. Натан, сидя на пассажирском сиденье, вперился взглядом в боковое зеркало, в котором мрачной тенью маячил чёрный автомобиль, словно хищник, вышедший на охоту.
— Ты уверен, что это вообще едет?! — взвыл Натан, хватаясь за приборную панель, когда машину Итана тряхнуло на очередной выбоине.
— Это лучшее, что у нас есть! Если тебе не нравится, выйди и тормози их сам! — рявкнул Итан, судорожно выкручивая руль, чтобы вписаться в крутой поворот.