Гостиная была такой же скромной, как и весь дом. Небольшой диван, пара старых кресел, на деревянной полке — вазочка с искусственными цветами и потрескавшиеся книги. Она медленно подошла к небольшому комоду в углу комнаты, его поверхность была покрыта слоем пыли, как будто она избегала его.
Её руки слегка дрожали, когда она открыла верхний ящик. Внутри лежали случайные вещи: старые письма, пожелтевшие от времени, коробка с пуговицами, пара сломанных часов. Она достала из-под них маленький потрёпанный фотоальбом, осторожно открыла его и замерла.
На одном из снимков был мальчик, лет шести. У него были серые глаза, такие же холодные, как зимнее небо, и лицо, которое, казалось, принадлежало какому-то другому миру — идеально-правильное, почти ангельское. Но на фотографии не было улыбки, только спокойствие и пустота.
Её взгляд задержался на этом снимке, её пальцы нежно провели по краю фотографии. В её глазах мелькнула боль, смешанная с тем, что нельзя назвать гордостью или любовью. Это было что-то более сложное, темное, скрытое за годами молчания.
— Что ты делаешь, Винсент? — прошептала она, её голос дрогнул.
В комнате стало ещё тише, будто весь мир затаил дыхание вместе с ней. Тишина нарушалась лишь еле слышным тиканьем старых часов на стене. Она захлопнула альбом и быстро спрятала его обратно в ящик, будто боялась, что воспоминания могут выбраться наружу.
Закрыв ящик, Джуди провела рукой по лицу, стараясь прогнать мрачные мысли, и, ссутулив плечи, опустилась на старое кресло рядом.
Глава 2
День был светлым, но даже яркий свет солнца не мог стереть с улиц Форт Грея тени вечной мрачности. Город будто сам по себе отбрасывал густую паутину серых оттенков, не позволяя ничему светлому долго задерживаться. За зданием старого театра, среди облупившихся кирпичных стен и давно потускневших афиш, Рэйф Картер притаился у окна. Его рыжие волосы ярким акцентом выделялись на фоне унылых красок, но сам он об этом не думал. Его зеленые глаза, обычно полные насмешки, были устремлены внутрь, где двигалась Эмилия Говард.
Каждый её шаг, каждое движение словно сочиняли музыку — плавное, уверенное, притягательное. Золотистые волосы струились при каждом повороте, её белое платье подчёркивало утонченную фигуру, а в глазах отражалась решимость и грация. Она была совершенно недосягаемой, словно персонаж из романтической драмы, к которому Рэйф никак не мог найти подходящий ключ.
Он стоял, опираясь на раму окна, и, кажется, совсем забыл о своём положении. Всё, что он видел — это она. В какой-то момент Эмилия, завершив сложное па, остановилась и смахнула со лба несколько прядей. Именно в этот момент её взгляд пересёкся с его.
— О, Рэйф, ты снова напомнил мне, почему стены — лучший барьер между нашим миром и твоим.— с ироничной улыбкой проговорила она.
Рэйф, которому явно было некуда отступать, лишь подмигнул ей, как самый беззаботный из всех на свете нахалов.
— Просто изучаю высокое искусство. Ты же знаешь, я в нём разбираюсь как никто другой.
— Ах да, конечно. Ты же, наверное, тонкий ценитель!
Вместо ответа он одним быстрым движением ухватился за раму окна и, вопреки её возмущенному взгляду, с грацией уличного кота перелез внутрь. Эмилия вскинула руки.
— Картер! Ты совсем рехнулся?
— Совсем, — с ухмылкой признался он, стряхивая пыль с куртки. — Но давай будем честными, ты ведь ждала меня?
Она фыркнула, но уголки её губ дрогнули, выдавая смешанное чувство раздражения и лёгкой радости.
— Ждала? Разве что чтобы пнуть за пределы этой комнаты.
Рэйф подошёл ближе, усмехаясь:
— Но ты ведь не пнёшь, правда? Ты же знаешь, что со мной любое представление станет лучше.
Эмилия закатила глаза, но в её взгляде мелькнул мягкий свет.
— Ты неисправим, Картер. Но, может, однажды я изменю твоё мнение о театре. Хотя... вряд ли.
Рэйф откинул голову назад, смеясь, а потом уселся на ближайший ящик, наблюдая за ней, будто она была солнцем в этом мрачном городе.
Картер устроился на ящике поудобнее, и наблюдал за тем, как Эмилия делала вид, что его присутствие ей совершенно не мешает, хотя её нервное постукивание пальцами по бедру выдавали обратное.
— И всё-таки, Говард, объясни мне, как ты умудряешься терпеть этот фарс? — с ленивой усмешкой протянул он, указывая подбородком на сцену. — Каждый день одно и то же. Вперёд, назад, поклон, всплеск драматизма.
— Это не фарс, Картер, это искусство, — парировала она, пытаясь сохранить серьёзность. — Не каждому дано понять его красоту.