— А если я не хочу? если я не могу?.
Роза сжала её руку, её взгляд стал ещё более серьёзным.
— Тогда ты должна найти в себе силу, Эмилия. Потому что в этом мире никто не спрашивает, чего ты хочешь. Либо ты играешь по правилам, либо тебя сметают с дороги. А я не позволю, чтобы с тобой случилось второе. Ты — всё, что у меня осталось.
Эмилия не ответила, но её взгляд стал более твёрдым. Внутри неё что-то изменилось, пусть и едва заметно. Она чувствовала, что выбор был сделан за неё задолго до этого момента.
Она лежала неподвижно, её золотистые локоны рассыпались по коленям Розы, словно утренние солнечные лучи, разбитые штормом. Комната окуталась тишиной, нарушаемой лишь приглушённым тиканьем старинных часов, но даже это звучало как отсчёт её беззаботного прошлого.
Мысли, словно тёмные волны, накатывали одна за другой, захлёстывая её сознание. Она вспоминала, как ещё недавно их дом был полон смеха, вечеров с музыкой, мягких семейных обедов, которые отец, несмотря на всю свою строгость, превращал в почти ритуальные моменты тепла. Это было их укрытие, их неприступный замок. Теперь же всё это казалось чужим и далёким, как картинка из давней сказки.
Груз осознания давил на её грудь, превращая каждое дыхание в усилие. Она понимала, что дни, когда можно было мечтать о свободе, о танцах и любви, ушли. Теперь она — не девочка, свободно кружащаяся в танце. Теперь она — наследница, узница этого пустого, мёртвого замка, оковы которого крепче стали.
Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им вырваться наружу. Только одна, медленная, словно сгусток её души, скользнула вниз по щеке, оставляя за собой холодный след. Это была не просто слеза. Это было прощание. Прощание с собой, той, которая верила, что мир может быть светлым.
Роза, почувствовав движение, мягко провела рукой по её волосам, но не сказала ничего. Она видела эту борьбу, это погружение во тьму, но знала, что словами здесь ничего не исправить.
Эмилия закрыла глаза, её губы чуть дрогнули, но вместо слов вырвался только выдох. Её руки, прежде изящные и лёгкие, словно утратили силу, лежали вдоль тела, как у фарфоровой куклы, брошенной в пыльный угол.
В голове зазвучал отцовский голос, строгий, требовательный: «Ты должна быть сильной, Эмилия. Мы — Говарды. Мы не ломаемся.» Но теперь это звучало не как вдохновляющий призыв, а как холодный приговор. Она должна быть сильной. У неё нет права быть слабой.
— Эмилия… — голос Розы прозвучал мягко, но в нём ощущалась твёрдость. — Мы справимся. Я не оставлю тебя.
Но Эмилия не отвечала. Она знала, что справляться придётся ей. Что этот груз, который ей предстоит нести, раздавит всё, что осталось светлого внутри. Она знала, что потеряла не только отца, но и саму себя.
Ещё одна слеза упала на мраморный пол. И этот звук — крохотный, почти незаметный — был громче любого крика.
---
День был тихим, но тишина не казалась мирной. Она давила на грудь, как невидимая тяжесть, и даже шёпот ветра среди мрачных деревьев напоминал шорох траурных одежд. Небо заволокло тяжёлыми серыми облаками, готовыми вот-вот пролиться дождём, словно природа сама оплакивала Джеймса Говарда. Черный кортеж остановился перед величественным кладбищем — единственным местом, где имя Говарда всё ещё вызывало уважение, а не страх.
Эмилия стояла у края могилы, её взгляд был пустым, но в этой пустоте пряталось всё: боль, утрата, горечь, страх. Её лицо, обычно живое и красивое, казалось высеченным из мрамора. Ни одного слова, ни одного движения — только тонкая вуаль скрывала её выражение от случайных взглядов. Вокруг неё шептались приглашённые, выражая соболезнования друг другу, но для Эмилии это звучало, как бессмысленный гул.
Роза Говард стояла рядом, её чёрное платье сливалось с угольными оттенками дня. В её глазах читалось не только горе, но и холодная решимость. Она не позволяла себе сломаться. Лёгкое движение плеч — единственное, что выдавало её внутреннюю борьбу.
Когда похоронный марш закончился, и гроб был опущен в землю, все стали расходиться, оставляя Розу и Эмилию у края могилы. Тишина, казалось, усилилась, когда к ним подошёл высокий мужчина в строгом тёмном костюме — Грегори Харрингтон.
— Роза, Эмилия, — он склонил голову в знак уважения, голос его был низким и серьёзным, как всегда. — Мои искренние соболезнования. Джеймс был... человеком чести. Настоящим другом.
Роза вскинула взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то между презрением и горечью.
— Джеймс был больше, чем другом, Грегори, — её голос звучал тихо, но каждое слово было острым, как нож. — Вы были ему как брат. Вы могли остановить это.